В волостных писарях - Астырев Николай

-- Что это за самоваръ?.. Вѣдь это отрава, а не самоваръ,-- позеленѣлъ весь; должно быть, годъ не чищенъ! Убирай назадъ, я не хочу отравляться!

И это -- человѣкъ съ высшимъ образованіемъ. Чего же ждать, напр., отъ Щукина, штабсъ-капитана изъ мелкотравчатыхъ дворянъ, убоявшагося бездны премудрости, всю жизнь поровшаго, бившаго, ругавшагося кабацкими словами и этимъ поддерживавшаго свой офицерскій авторитетъ?.. Однажды, при случаѣ, о которомъ я буду говорить ниже, на мое замѣчаніе, что онъ дѣйствуетъ незаконно и ограничиваетъ права нашей волости въ ущербъ прочимъ, Щукинъ раскричался въ отвѣтъ мнѣ такъ: "что вы ко мнѣ съ законами лѣзете? Что я скажу,-- то и законъ для васъ! А то -- "незаконно, незаконно"!.. Умны ужъ очень! Дѣлайте, какъ я сказалъ". Я былъ въ данномъ случаѣ въ безправномъ и безгласномъ положеніи, возражать не имѣло смысла, и беззаконіе благополучно совершилось...

Самый главный изъ начальниковъ, Столбиковъ, поступалъ съ старшинами и писарями такъ. Пишетъ, напримѣръ, записку: "явиться ко мнѣ завтра старшинѣ и писарю въ девять часовъ утра". Вызываемые скачутъ за десятки верстъ, побросавъ всѣ текущія дѣла, и поспѣваютъ къ 9-ти часамъ, заявляются въ контору имѣнія -- сборный пунктъ всѣхъ имѣющихъ личное дѣло до "самого". Имъ говорятъ: рано пріѣхали,-- "самъ" никогда раньше 11-ти часовъ не встаетъ. Ждутъ до 11-ти; по телефону (чтобъ не отставать отъ вѣка, Столбиковъ завелъ у себя въ имѣніи эту штуку) даютъ въ контору знать, что "всталъ". Старшина проситъ доложить; отвѣтъ -- "подождите, когда позовутъ". Ждутъ; въ третьемъ часу пополудни раздается приказъ: "идите къ барину". Только-что подходятъ къ крыльцу -- глядь, подъѣзжаетъ тарантасъ съ гостями-сосѣдями; конечно, опять ждать. Восемь часовъ вечера; уѣхали гости; "доложите!.." "Сейчасъ приметъ, только управляющаго отпуститъ,-- съ докладомъ пришелъ". Наконецъ, въ десять часовъ вечера: "идите, зовутъ". Голодные, измученные и одурѣлые отъ тринадцати-часового ожиданія являются они къ начальству,-- и что же оказывается? Какъ-то темною ночью проѣзжалъ Столбиковъ черезъ одну изъ деревень, находящихся въ вѣдѣніи злополучнаго старшины, и потребовалъ у мѣстнаго десятскаго дать ему провожатаго; но десятскій, вѣроятно, о Столбиковѣ никогда не слыхавшій, провожатаго не далъ, да и самъ долго не сталъ растабарывать съ требовательнымъ проѣзжающимъ: воспользовавшись темнотой, онъ куда-то скрылся. Изъ боязни свалиться въ оврагъ, злополучному начальнику пришлось всю дорогу ѣхать шагомъ. Такъ вотъ требовалось наказать дерзновеннаго десятскаго, и для этого-то важнаго предмета волостные, бросивъ всѣ дѣла, дежурили цѣлый день въ конторѣ съ телефономъ... Вѣрнѣе всего, это былъ новый остроумный способъ выдерживанія подъ арестомъ нерадивыхъ подчиненныхъ, допускающихъ въ своей волости подобные страшные безпорядки.

Вообще, если я скажу, что всѣмъ старшинамъ, кромѣ двухъ, и большинству изъ писарей почти всѣ начальствующіе говорили "ты", а нѣкоторые, въ экстренныхъ случаяхъ, употребляли и довольно крупную брань, то некрасивое положеніе представителей десятитысячныхъ группъ населенія будетъ вполнѣ ясно. Чувство собственнаго достоинства и нравственная порядочность никакъ не могутъ развиться у лицъ, сознающихъ себя, съ одной стороны, полновластными хозяевами надъ цѣлой территоріей, а съ другой -- безотвѣтными рабами разныхъ "благородій"; такіе люди неизбѣжно должны придти къ высокомѣрію съ низшими и къ раболѣпству передъ высшими. Благодаря низкому нравственному и умственному уровню большинства "членовъ", волостные обязаны и въ служебныхъ, и въ неслужебныхъ дѣлахъ оказывать всяческое угожденіе этимъ "членамъ"; но въ то же время, сознавая и себя начальниками, они, для равновѣсія, требуютъ уже отъ своихъ подчиненныхъ такихъ же изъявленій почитанія и угодливости. Чѣмъ же у простыхъ людей, незнакомыхъ съ изысканными манерами и цвѣтистою рѣчью, можетъ быть выражена угодливость къ своему волостному начальству? Конечно, чѣмъ либо вещественнымъ, обиходнымъ и для всѣхъ понятнымъ,-- угощеніемъ или деньгами. Тутъ дѣло не въ шкаликѣ водки, и не въ гривенникѣ деньгами, потому что такіе дары сами по себѣ не могутъ прельстить волостныхъ, людей сравнительно обезпеченныхъ, важно то, чтобы получающій паспортъ или удостовѣреніе выразилъ чѣмъ-нибудь, что онъ чувствуетъ доброту начальника и много этимъ доволенъ,-- это служитъ нравственнымъ удовлетвореніемъ для нихъ, извѣрившихся въ себѣ, вслѣдствіе постояннаго трепета; и опять повторяю, чѣмъ же облагодѣтельствованный паспортомъ подчиненный можетъ выразить свои чувства? Ничѣмъ, кромѣ приглашенія на чаепитіе въ "Центральную" или предложенія гривенника. Первое время, когда я поступилъ, мнѣ -- особенно по воскресеньямъ -- отбою не было отъ приглашеній на чай; пятачки совались, но рѣже; въ иной день получишь до десяти приглашеній "откушать чайку", и когда я всѣмъ отказывалъ, то приглашающіе даже оскорблялись,-- слышались замѣчанія: "брезгуетъ нами" и проч.; я не могу этого объяснить чѣмъ-либо другимъ, кромѣ какъ уже вкоренившеюся въ мужикѣ привычкой изъявить чѣмъ-нибудь свою благодарность за труды по его дѣлу, доказать, что онъ не безчувственная скотина, а тоже "понимаетъ". Въ этихъ случаяхъ происходитъ какъ бы не высказанный громко діалогъ:

Начальникъ.-- Видишь, какъ о васъ трудимся, по праздникамъ отдыху нѣтъ, отъ высшаго начальства васъ заграждаемъ, за всякую вину вашу на себя отвѣтъ беремъ...

Мужикъ.-- Какъ, батюшка, не понимать; очень даже чувствуемъ и много довольны вами. Благодарствуемъ, что потрудились; пожалуйте отдохнуть -- чайку покушать!..

Но бываютъ случаи, когда то же, или почти то же, высказывается и вслухъ. У высидѣвшаго нѣсколько дней подъ арестомъ за чужія недоимки старшины или старосты невольно является желаніе поднять падающее и въ своихъ, и въ чужихъ глазахъ свое достоинство. Отъ него, конечно, нельзя требовать гражданской доблести, готовности страдать за міръ, да и сами міряне далеки отъ предъявленія такого рода требованій: они вполнѣ сознаютъ, что старшина пострадалъ за ихъ вину и считаютъ справедливымъ вознаградить его -- чѣмъ же? не пустыми благодарностями; изъ нихъ, извѣстно, шубы не сошьешь,-- а чѣмъ-нибудь вещественнымъ, осязательнымъ. А оскорбленное самолюбіе тѣмъ временемъ вымѣщаетъ на нихъ свой позоръ: "вы, анаѳемы, податей не платите, а я въ холодной за васъ, какъ прощалыга, сиди? Свои то у меня давно заплачены,-- за что же я одинъ въ отвѣтѣ буду?.. Нѣтъ, шалишь, пойдите-ка таперича вы туда, узнайте, какъ тамъ скусно..." "Батюшка, Парамонъ Ѳедулычъ, ужъ ослобони, сдѣлай божескую милость!.. А мы не то-что... мы оченно даже понимать можемъ... Пожалуй-ка яишенки закусить, не побрезгуй!.." Я былъ однажды глубоко возмущенъ юмористическимъ разсказомъ двухъ старостъ, посаженныхъ становымъ за недоимки въ арестантскую при чужой волости: "посадили насъ,-- говорили они,-- ну и сидимъ; тоска одолѣла; хоть бы, думаемъ, еще кого привели. Глядь, тутъ и есть: двухъ лошадниковъ привели, съ темною лошадью попались. Извѣстно, растабарывать стали; они и спрашиваютъ: кто, молъ, мы такіе и за какія провинности сидимъ? А мы, чтобы подшутить, взяли да и соврали: тоже, дескать, съ лошадью попались. Такъ мы, говорятъ, значитъ, товарищи; и давай это намъ про свои дѣла разсказывать. На четвертыя сутки пришелъ сторожъ выпускать насъ и говоритъ: ну, староста, собирайтесь! А лошадники намъ: нешто вы староста? Нѣтъ, говоримъ, это насъ за то тутъ прозвали, что давно ужъ сидимъ, до старостовъ дослужились..." Да гдѣ же тутъ мѣсто чувству собственнаго достоинства, когда человѣка за то только, что онъ гуманно относится къ своимъ односельцамъ, равняютъ съ отъявленнѣйшими негодяями, бичомъ крестьянства,-- конокрадами? И можно ли винить ихъ, если они, вернувшись къ себѣ въ село, начнутъ ломаться передъ недоимщиками и выпивать съ нихъ "за уважденіе" въ отсрочкѣ недоимокъ, косушки и шкалики, чтобы заглушить неясное, но все-таки ощутительное чувство стыда?.. Не хорошо, впрочемъ, было и мое положеніе, когда я слушалъ приправленный легкимъ юморомъ разсказъ старостъ и зналъ, что кара, ихъ постигшая, была слѣдствіемъ донесенія, писаннаго моей рукой... А не указывать виновныхъ "въ нерадѣніи къ казеннымъ интересамъ" -- нельзя было, такъ какъ, при неуказаніи таковыхъ, козломъ отпущенія оказался бы старшина, которому и предстояла бы перспектива знакомиться съ конокрадами: "своя рубашка ближе къ тѣлу",-- рѣшили мы со старшиной, и старосты были переданы въ руки начальства. Кстати замѣчу, что денежные штрафы, налагаемые начальствомъ на старшинъ и старостъ, никогда не падаютъ на нихъ, а на общество, и штрафъ, напр., за недоимки, очень быстро вносится старостами изъ имѣющихся у нихъ на рукахъ мірскихъ суммъ, а общество всегда санкціонируетъ впослѣдствіи, при учетѣ, такую растрату. Въ данномъ случаѣ старосты даже не благодарятъ за избавленіе ихъ отъ штрафа: они принимаютъ, какъ должное, чтобы отвѣчалъ тотъ, кто виноватъ, а относительно существованія недоимокъ виноватѣе, конечно, все общество, нежели одинъ изъ его членовъ, наименованный, по приказанію начальства же, старостою. Случалось даже, что общество принимало на себя наложенный на старосту штрафъ за пьянство; въ этомъ случаѣ, вѣроятно, дѣйствовало то соображеніе, что староста -- мірской слуга, и что міръ за него и отвѣчаетъ, коли онъ плохъ; впрочемъ, былъ одинъ случай, когда общество заставило старосту заплатить "изъ своихъ" штрафъ за пьянство и нерадѣніе къ службѣ,-- не принявъ его на мірской коштъ. Начальство и само отлично знаетъ, что штрафы рѣдко падаютъ на виновнаго въ ихъ глазахъ, т.-е. на старосту, и поэтому господствующимъ наказаніемъ является арестъ; но и арестованные сельскіе начальники не могутъ пожаловаться на безсердечіе мірянъ: имъ идутъ щедрые харчевые -- полтинникъ и даже рубль въ сутски,-- и мірскія подводы обязательно доставляютъ ихъ къ мѣсту назначенія, т.-е. въ кутузку, задаромъ.

Читая въ "Отеч. Зап." за 1882 г. въ статьѣ "Изъ Фабрично-заводского міра" о порядкахъ въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ нечерноземной полосы,-- о порядкахъ, при которыхъ сотни мужиковъ недоимщиковъ закабаляются старшинами, безъ вѣдома и согласія этихъ "свободно договаривающихся" разнымъ прикащикамъ и подрядчикамъ для работъ на болотахъ и въ особенности для сплава по Камѣ и Чусовой -- работъ истинно каторжныхъ, читая, разсказы Гл. Уснеяснаго о произволѣ, царствующемъ въ новгородской губерніи, гдѣ цѣлыя селенія за недоимки подвергаются поркѣ по приказанію станового или даже только старшины,-- я неоднократно благодарилъ судьбу, забросившую меня въ сравнительно зажиточный уголокъ Россійской Имперіи, въ которомъ недоимки являются только какъ результатъ выходящаго изъ ряда вонъ бѣдствія -- полнаго неурожая (какъ напр., въ 1882 г.), опустошительнаго пожара, градобитія и т. п. Въ кочетовской волости въ 1881, г. не было ни одного селенія съ недоимками, съ 1882 г., когда случился большой неурожай (рожь давала отъ самъ-1 до самъ-3), нѣкоторыя селенія позапустили подати, и недоимки въ настоящее время (1884 г.) еще не покрыты, но я увѣренъ, что одинъ-два хорошихъ года дадутъ населенію возможность вполнѣ оправиться. Я не говорю, чтобы экономическое положеніе всѣхъ селеній кочетовской волости было блестяще,-- далеко нѣтъ; но фактъ, во всякомъ случаѣ, остается фактомъ: здѣшнему крестьянству живется гораздо легче сравнительно съ населеніемъ сѣверныхъ, нечерноземныхъ губерній, и вслѣдствіе этого оно не находится въ такой ужасной кабалѣ у кулаковъ и въ такомъ угнетенномъ положеніи относительно власть имѣющихъ. Круговая порука съ ея нравственно развращающимъ (въ существующемъ ея видѣ) вліяніемъ здѣсь неизвѣстна; продажъ имущества у недоемщиковъ за невзносъ податей также не бываетъ, потому что обезпеченіемъ недоимки всегда служитъ земля, арендная стоимость которой сильно превышаетъ лежащіе на ней платежи. Такимъ образомъ, экзекуціи, т.-е. продажи имущества, случаются только за частные долги, по опредѣленію судебныхъ мѣстъ,-- но и эти случаи крайне рѣдки, потому что добросовѣстные должники имѣютъ полную возможность покрыть долгъ, если онъ не великъ,-- примѣрно 10--15 р.,-- арендной стоимостью одной десятины земли изъ своего надѣла или лѣтними заработками, которые, кстати сказать, здѣсь очень недурны. Убрать десятину, т.-е. скосить и связать, въ обыкновенное время стоитъ 3 р. 50 к.-- 5 р. (при наймѣ зимой -- 1 р. 50 к.-- 2 р.), а въ 1881 г. уборка доходила, по случаю урожая, до 10 и даже 15 рублей за десятину; въ большихъ экономіяхъ, преимущественно у купцовъ, производящихъ огромные посѣвы въ нѣсколько тысячъ десятинъ, и заработки, напр., во время возки хлѣба съ поля, даютъ 2--3 руб. въ день на человѣка съ лошадью. Я знаю двухъ братьевъ мужиковъ изъ Кочетова, которые, проработавъ въ такой экономіи шесть дней -- съ понедѣльника до вечера субботы на трехъ лошадяхъ -- привезли домой 35 руб., жаловаться на такіе заработки, во всякомъ случаѣ, нельзя... Впрочемъ, все это къ слову. Какъ-ни какъ, а приходилось все-таки и мнѣ производить нѣсколько разъ продажу имущества за неплатежъ по исполнительнымъ листамъ, изъ десяти случаевъ въ девяти назначенные торги кончались ничѣмъ, такъ какъ стороны кончали дѣло миромъ, заключая новое условіе между собою, при чемъ истецъ не оставался, конечно, невознагражденнымъ за данную отсрочку; но два или три раза пришлось-таки продать, въ одномъ случаѣ -- десятокъ куръ, въ другомъ -- боровка, и т. п. Состоялась ли продажа или не состоялась, сцены, бывающія на этихъ "укціонахъ", такъ тяжелы, что я почти всегда посылалъ для производства торговъ своего помощника, не желая принимать активнаго участія въ узаконенномъ насиліи... Представьте себѣ морозъ въ 20°; сильный вѣтеръ пронизываетъ до костей, несмотря на валенки, теплое пальто и тулупъ, подпоясанный кушакомъ; слезы невольно выступаютъ изъ глазъ, тутъ же примерзая къ рѣсницамъ. Семи-аршинная ольховая избенка, съ двухвершковыми въ діаметрѣ бревнами, вся окутана снаружи соломой, но, несмотря на эту мѣру, въ избѣ такъ продуваетъ, что вся семья сидитъ на печкѣ, отогрѣвая зазябшія тѣла; и вдругъ мы, архаровцы, т.-е. старшина, староста, я и понятые, являемся продавать съ "укціона" сѣнцы -- единственную защиту отъ вѣтра входныхъ въ избу дверей. Спрашиваемъ хозяина,-- припасъ ли онъ деньги 8 р. 45 к., которыя долженъ крестьянину изъ сосѣдней деревни Захару Филипычу за снятый въ прошломъ году осьминникъ, на которомъ, по случаю неурожая, родилось ржи четыре копны, давшихъ по двѣ мѣры, такъ что урожай едва окупилъ сѣмена и работу; но Захаръ Филипычъ въ неурожаѣ невиноватъ и требуетъ "свое", т.-е. арендную плату за землю, и волостные судьи, разбиравшіе это дѣло, единогласно признали право на полученіе Захаромъ Филипычемъ 8 р. 45 к. съ Тихона Скворцова. Этотъ послѣдній, ссылаясь на "божеское наказаніе", просилъ обождать уплатой до слѣдующаго года, но истецъ остался неумолимъ -- и мы принуждены были произвести опись имущества и назначить день для торговъ. Назначены къ продажѣ сѣнцы -- за неимѣніемъ чего-либо другого, годнаго къ продажѣ, такъ какъ все недвижимое имущество Скворцова заключается въ избѣ съ сѣнцами, да въ дворѣ плетневомъ съ провалившимися навѣсами, а движимое -- въ кобылѣ "безъ годовъ", нешинованной телѣгѣ и развалившихся саняхъ съ мочальною упряжью; нѣтъ даже куръ, сбытыхъ, по случаю опять таки неурожая, курятнику, еще съ осени. Итакъ, спрашиваемъ Скворцова: "приготовилъ деньги?"

-- Отцы родные, да откуда же я возьму? Продать нечего, работишки въ округу нѣтъ никакой, скоро и хлѣбушка весь выйдетъ... Гдѣ ужъ тутъ деньги заготовлять! Захаръ Филипычъ, сдѣлай ты божеску милость, ослободи до осени: може, хлѣбушко уродится -- отдамъ, не то отработаю!..

-- Отработаю!.. Знаемъ мы васъ, какъ отработываете-то! Теперь ты кланяешься: Захаръ Филипычъ, такой-сякой; а тогда мнѣ за тобой бѣгать придется: Тихонъ Иванычъ, родненькій, выходи на работу... Нѣтъ, братъ, очень даже хорошо обучены мы этому производству, на мякинѣ не обойдешь!.. Ты мнѣ мое подай, я лишняго ничего не прошу, ни пятачка не набавилъ за подожданье, не хочу грѣха на душу приматъ; что договорено было, то и ищу...