Тѣмъ временемъ небо померкло, стало блѣдно-голубымъ, горы уходили налѣво, солнце сѣло, и лишь на западѣ еще оставалась алая полоса. Вдали показались деревни, обработанныя поля; надвинулись сѣрыя сумерки, и обширное пространство приняло унылый пустынный видъ.
-- Вотъ Розуотэръ -- тамъ, гдѣ свѣтятся огни. Мы пріѣхали,-- сказала Изабелла.
Задумавшійся Гвиннъ вздрогнулъ и увидѣлъ, что она готовится причалить въ небольшой пристани. Позади нея лежала группа невысокихъ холмовъ, бѣлыхъ домиковъ и полей. Среди нихъ выдѣлялся двухъэтажный большой домъ безъ всякой претензіи на архитектурный стиль, но съ совершенно плоскою кровлею и просторною верандою. Въ саду стояли голые розовые кусты и цвѣтущія хризантемы, но деревьевъ совсѣмъ не было. Далѣе виднѣлись многочисленныя службы.
-- Неужели вы здѣсь живете?-- спросилъ Гвиннъ, ожидавшій живописной мѣстности въ калифорнійскомъ духѣ.
-- Дядя Гирамъ продалъ красивѣйшія мѣста, но я не горюю о томъ, чему помочь не могу; зато изъ оконъ прекрасный видъ. Но гдѣ же мальчикъ?
Она возвысила голосъ и позвала:
-- Дзума! Дзума!
На зовъ ея выбѣжалъ мальчикъ-японецъ. Она объяснила Гвинну, что двое слугъ проводятъ воскресенье въ Рогуотерѣ, но ея "япончикъ" умѣетъ дѣлать "всего понемножку". Притомъ онъ очень услужливъ, чѣмъ большинство ихъ не отличается. Онъ -- и поваръ, и горничная.
-- Неужели же у васъ нѣтъ женской прислуги?
-- Ни одна женщина не станетъ жить въ такой глуши. Старикъ Макъ, служившій тридцать лѣтъ дядѣ Гираму, спитъ въ домѣ. Прежде тутъ была гостинница, его до сихъ поръ зовутъ Ольдъ-Иннъ. Это было въ дни романическаго грабительства, и у дома есть свои "страшныя исторіи", но нѣтъ привидѣній.