Господи, что это за рай представился мнѣ тамъ! Домикъ на горѣ, недалеко отъ церкви, а церковь такая красивая, новая, кругомъ обсажена липками да сиренью. Передъ домикомъ двѣ большія липы, а подъ ними лавочка. Дворъ чистенькій, уютный, а за нимъ огородъ и въ огородѣ не однѣ грядки, а и всякія деревья фруктовыя, и баня маленькая стоитъ, окнами въ огородъ выходитъ, а крылечкомъ во дворъ. Въ домикѣ чисто, уютно, на окошкахъ занавѣски коленкоровыя, горшки съ цвѣтами, а на верху окна клѣтка виситъ, и въ ней желтая птичка -- канарейкой зовутъ -- такъ и заливается. Мать-попадья ласковая, сыночекъ ея точно херувимчикъ, что у насъ въ церкви на царскихъ вратахъ нарисованъ. Батюшка-попъ тоже не пьетъ, не ругается, все такъ важно, да чинно дѣлаетъ; только любитъ, чтобъ его слушались, да пошевеливались, когда онъ что прикажетъ. Привезли меня къ нимъ въ субботу, сводила меня ихъ работница въ баню, одѣли меня въ новое платье, которое мнѣ дала на прощанье мельничиха, расчесали мнѣ волосы на двѣ косы и привели меня въ горницу. Мать-попадья пила чай съ батюшкой, налила и мнѣ чашку и велѣла сѣсть пить подлѣ лежанки. "А напьешься, говоритъ мать-попадья, такъ ляжешь спать вонъ тамъ въ передней на ларѣ,-- онъ ковромъ покрытъ, да еще войлочекъ для тебя припасла, чтобы помягче было, и подушечку приготовила, и простынку тебѣ старенькую дамъ; только вотъ одѣяла изъ лоскутковъ не успѣла собрать: ужь вмѣстѣ собирать станемъ; а пока пальтишкой покройся". А я пью, слушаю, и словъ-то всѣхъ не понимаю, а вижу, что-то хорошее, ласковое говоритъ она, и такъ мнѣ хорошо, хорошо, что вотъ, кажется, такъ бы я ей на шею и кинулась.-- Такъ и стала я жить у нихъ. Бывало, съ утра рано поднимусь, помогаю работницѣ скотину убирать, и птицу накормить, и дровецъ и воды принести; а тамъ самоваръ поставлю, и жду, когда батюшка съ матушкой встанутъ. Отопьютъ чай; пойдетъ матушка сама по хозяйству присмотрѣть, а я съ Сашей вожусь; а тамъ покормимъ его и уложимъ спать; сядетъ матушка за шитье или вязанье, и меня учитъ, какъ работать. Батюшка мало бывалъ дома: у него приходъ былъ порядочный, да кромѣ того, верстахъ въ пяти отъ Болгаръ, двухъ барченковъ обучалъ и туда часто ѣздилъ,-- а мы все больше однѣ съ матушкой да съ Сашей бывали. Подъ вечеръ поставимъ, бывало, корытце на лежанку, нальемъ водицы тепленькой и станемъ Сашу купать. Тутъ онъ радуется, полощется, визжитъ, а мы тоже на него радуемся: такой онъ бѣленькій, да пухленькій, да веселенькій; волоски кольцами завиваются; засмѣется, ротикъ откроетъ,-- зубки-то такъ и блестятъ. Бывало, какъ застанетъ насъ такъ-то съ нимъ отецъ Ларіонъ, даже онъ залюбуется на своего мальчишечку. А то не ласковъ онъ какъ-то былъ, отецъ Ларіонъ: рѣдко, бывало, когда дитя на руки возьметъ, да и жену-то бывало никогда не приласкаетъ; а иной разъ даже подсмѣется надъ ней: "моя, скажетъ, Наташа разумомъ не вышла, точно дитя малое; ей бы все съ цвѣточками, да съ птичками возиться, да стишки читать". А вечеромъ, какъ Сашу уложимъ, скажетъ бывало самъ: "не почитать ли тебѣ, Наталья Дмитріевна?" Ну, и читаетъ, сидитъ цѣлый вечеръ, иной разъ что нибудь божественное, а иной разъ и исторіи разныя. Особенно любилъ онъ про войну читать, и какъ французы приходили въ 12-мъ году. Меня, бывало, изъ горницы не гоняютъ: я тутъ же сижу съ работой и слушаю. Вотъ разъ какъ-то,-- я ужь, кажется, у нихъ съ годъ жила,-- привезъ онъ отъ тѣхъ господъ, куда ѣздилъ дѣтей учить, книжку; говоритъ, это сочиненіе Пушкина; зажегъ онъ свѣчку и тотчасъ же сѣлъ читать. Мать-попадья, какъ онъ началъ читать, такъ и встрепенулась. "Отецъ Ларіонъ, говоритъ она, да эту книжку я еще съ братцемъ читала; вотъ, говоритъ, рада-то, что опять довелось послушать". А у меня ужь и ушки на макушкѣ: смерть я любила слушать эти исторіи, и привыкла ужь такъ, что все до капельки понимать стала, что читаютъ. Читалъ это намъ батюшка про капитанскую дочку, и какъ дошелъ до того мѣста, какъ приказалъ Пугачевъ вѣшать капитана, слышимъ вдругъ, какъ застучитъ кто-то кнутовищемъ въ калитку, такъ у насъ у всѣхъ сердце и дрогнуло. Первый опомнился отецъ Ларіонъ. "Что, говоритъ, испугались? Вѣрно, говоритъ, отъ старосты Алексѣя,-- у него мать, говорятъ, помираетъ, такъ за мной пріѣхали. Поди-ка, Арина, отвори калитку". Выскочила я, сама такъ и дрожу, все мнѣ кажется, что это самъ Пугачевъ къ намъ въ калитку ломится; а пріѣхалъ-то взаправду парнишка старосты Алексѣя звать отца Ларіона къ бабушкѣ. Уѣхали они, подошла я къ столу, смотрю въ книгу-то, и такъ мнѣ досадно стало, что не могу я прочитать, что сталось дальше со старикомъ капитаномъ. "Матушка, говорю я, что бы вамъ поучить меня читать; я бы за васъ вѣкъ Богу молить стала."
Разсмѣялась она. "Ишь, говоритъ, какая любопытная! Это вотъ тебѣ не терпится, какъ-бы узнать, что въ книжкѣ дальше будетъ. Что же, давай я тебя учить буду. Азбучка у меня еще цѣла: меня на ней братъ училъ, какъ мы маленькіе были, такъ а въ память ему берегу ее".-- А гдѣ же теперь вашъ братецъ? спросила я. Что же онъ у васъ никогда не бываетъ?-- "Далеко онъ, говоритъ, теперь, а можетъ и забылъ обо мнѣ; да я-то о немъ никогда не забуду". Наклонила она голову надъ работой; гляжу я -- слезы у нея такъ и каплютъ; съ этого самаго дня и стала она меня учить грамотѣ. Отецъ Ларіонъ посмѣялся было надъ нами, а послѣ и самъ, какъ дѣло до письма дошло, бывало, покажетъ, коли что такое попадется, чего мать-попадья не знаетъ. Училась я прилежно, и гораздо мнѣ это больше нравилось, чѣмъ шитье и вязанье, и черезъ годъ я могла уже одна читать всякую книжку. Писала я плохо; научилась считать немножко, да по этой части-то мать-попадья сама ничего не понимала, а батюшкѣ не хотѣлось, видно, заняться со мной,-- все говорилъ, что этого дѣвкамъ не нужно: денегъ, молъ, у нихъ въ рукахъ не бываетъ больше рубля серебра, такъ и считать имъ, значитъ, нечего. Мать же попадья всему меня научила, что только сама знала; и рукодѣльница она была отличная. Мы зиму-то зимскую, бывало, на весь домъ напрядемъ, наткемъ, нашьемъ, навяжемъ, да еще за деньги работаемъ; и на тѣ деньги, какія, бывало, получаемъ, матушка накупитъ всего, что нужно, накроитъ, и готовимъ мы вмѣстѣ мнѣ приданое. Ужь любила же и берегла она меня,-- царство ей небесное!-- словно сестру свою младшую, а я такъ за нее, кажется, и въ огонь и въ воду бы готова. Добрая, кроткая она была такая, и что-то такое было въ ней, что мнѣ все ее жалко было. Вѣдь, кажется, хорошо бы ей жить,-- и мужъ хорошій, и достатокъ есть,-- а ее словно все не радуетъ, словно ей всего этого не нужно. И улыбнется-то она черезъ силу, а запоетъ когда,-- у нея въ горлѣ точно слезы стоятъ. Бывало, лѣтомъ, сидимъ мы съ работой на крылечкѣ, и станетъ она мнѣ расказывать: какъ она въ дѣвушкахъ жила; какъ померъ ея отецъ-дьячокъ и пригласилъ мать ея двоюродный брать, вдовецъ, священникъ, къ себѣ, хозяйство вести; какъ тяжело жилось имъ у дяди: человѣкъ онъ былъ гордый и нрава крутаго, и никого не любилъ, даже своего единственнаго сына, а любилъ только деньги сколачивать, да на чужой счетъ поѣсть, да попить. Сынъ-то его и былъ тотъ самый троюродный братъ, о которомъ поминала часто мать-попадья. Онъ былъ немного постарше ея, и жили они такъ дружно, какъ дай Богъ жить всякому родному брату съ сестрой. Нрава онъ былъ пылкаго, непокорнаго, но сердцемъ добрый и всегда готовъ былъ помочь чужой бѣдѣ. Сначала онъ учился въ уѣздномъ училищѣ; пока за нимъ шалостей не замѣчали, и отецъ, бывало, если и поругаетъ, такъ больше только для переду, аль для острастки; а Саша выслушаетъ всю его брань, да и убѣжитъ къ теткѣ да къ сестрѣ, да тамъ съ ними и забудетъ про свое горе. Такъ дожилъ онъ дома годовъ до двѣнадцати; а тутъ отецъ и рѣшилъ везти его въ губернскій городъ въ семинарію. Не говорилъ онъ объ этомъ никому ни слова, даже съ сестрой двоюродной не посовѣтовался, а такъ, однимъ утромъ, велѣлъ собирать въ мѣшокъ его вещи и объявилъ, что черезъ часъ поѣдутъ. Тетка-то да сестра тутъ: ахъ, ахъ!-- въ слезы. "Что-же это, говорятъ, вы не сказали, не предупредили?" -- "А зачѣмъ, говоритъ, предупреждать-то было? Мнѣ и въ одинъ часъ ваши бабьи слезы надоѣдятъ до смерти; а ну-ка, вы бы тутъ недѣлю передо мной клянчили".-- "Нечего дѣлать! Вышли мы, говоритъ мать-попадья, съ Сашей въ садъ, а я такъ и заливаюсь, плачу. "Саша, говорю я, какъ же это ты съ чужими людьми жить-то будешь? Какъ же это мы-то безъ тебя останемся"?-- "Какъ, отвѣчаетъ онъ,-- посмотримъ. Досадно, больно досадно мнѣ на тятьку, что такъ вотъ онъ словно со щенкомъ со мной поступаетъ: захотѣлъ, молъ,-- на цѣпь посадилъ, захотѣлъ -- за ворота вышвырнулъ. Кажется, и меня спросить бы могъ, хочу ли я въ семинарію, или нѣтъ. Ну, да отъ него другаго-то и ждать нечего было! А въ семинарію я идти не боюсь,-- вѣдь и тамъ, чай, люди есть; а все же большой городъ увижу, по другому учить, можетъ, станутъ, а тутъ ужь больно плохи учителя".-- "А насъ-то ты и не жалѣешь?" говоритъ ему сестра.-- "Жалѣю; какъ не жалѣть. Да вѣдь до Рождества не два вѣка,-- а тамъ и на лѣто отпустятъ. Гляди, вернусь къ вамъ большой, здоровый, умный; тогда ко мнѣ и батька самъ не подступайся". Такъ и уѣхалъ онъ, слезы не проронилъ. Только не такъ-то сладка показалась ему жизнь въ семинаріи, какъ онъ себѣ ее представлялъ. Съ каждымъ разомъ, какъ пріѣзжалъ онъ домой на побывку, все больше жаловался сестрѣ и теткѣ, что просто житья тамъ нѣтъ, что и наука-то ему вся опостылѣла, и не будь тамъ одного человѣчка, который его обласкалъ и всякія хорошія книги ему читать давалъ, онъ, кажись бы, не нонче -- завтра сбѣжалъ бы изъ этого проклятаго мѣста. "Да что-жь хорошаго бѣжать-то, скажетъ ему тетка,-- что же ты не при чемъ останешься-то?" -- "Отчего же это, говоритъ, не при чемъ? Что у меня въ головѣ есть, то все при мнѣ останется: руки тоже не отсохнутъ; только-что въ попы-то я не попаду, такъ это и тѣмъ лучше".-- "Что ты, что ты, въ умѣ ли ты, Саша"? вскинется на него тетка, да и не знаетъ, что дальше сказать. А онъ только засмѣется, да и былъ таковъ.
Такъ проучился онъ въ городѣ годовъ пять или шесть; было уже ему лѣтъ восемнадцать; ужь и Натальѣ Дмитревнѣ шелъ семнадцатый годъ. Пріѣхалъ онъ опять на лѣто на побывку, привезъ цѣлый мѣшокъ книгъ, только не священныхъ книгъ и не учебныхъ, а все другихъ, къ его дѣлу не идущихъ. Увидалъ это какъ-то отецъ эти книги, и ну его пушить. "Ты -- такой, сякой, лѣнтяй, увалень, чѣмъ бы готовиться, какъ слѣдуетъ, священническій санъ пріять, а ты все норовишь всякой дрянью себѣ голову набивать, да развратныя книжки читаешь". Не стерпѣлъ тутъ Саша, да вдругъ какъ гаркнетъ: "Отстаньте вы отъ меня съ вашимъ священническимъ саномъ! Не хочу я въ попы. Насмотрѣлся я, какъ попы-то живутъ, какъ они съ бѣдняка послѣднюю копѣйку дерутъ, какъ обираютъ живаго и мертваго, какъ въ праздники напиваются и объѣдаются на крестьянскій счетъ, а въ будни наровятъ съ того же мужика трудовой его часъ сорвать. Не хочу я быть попомъ -- и не буду"! Какъ услыхалъ это отецъ, такъ и задрожалъ весь отъ гнѣва, вскочилъ со стула, сжалъ кулаки, да на сына. А Саша, блѣдный какъ смерть, стоитъ да и говоритъ: "Не подходи ко мнѣ, отецъ. Я ударить тебя не ударю, только и бить себя не дамъ". Зашатался старикъ и опустился на кресла, только рукой махнулъ, чтобы шелъ сынъ съ его глазъ долой. Переполошился весь домъ, думаютъ: ну, бѣда пришла неминучая, теперь всему дѣлу конецъ,-- или отецъ сына на глаза не пуститъ, или сынъ уйдетъ куда, не сказавшись отцу. А вышло совсѣмъ не то. Старикъ уѣхалъ черезъ часъ въ поле, а когда вернулся, ни отецъ, ни сынъ и виду не показывали, чтобы что между ними было, и такъ хорошо и дружно они все это лѣто прожили, какъ прежде и не живали. Видно, отецъ увидалъ, что ему не сломать сыновней воли, а сыну-то жаль что ли стало отца, что онъ такъ старику правду-матку отрѣзалъ, только прожили они все лѣто мирно. Немного промежь ними разговоровъ было; только отецъ не мѣшалъ читать и про себя и вслухъ сестрѣ книжки; а сынъ, какъ подоспѣетъ какая нужная работа въ полѣ или на сѣнокосѣ, малымъ днямъ работалъ безъ устали. Такъ прошло лѣто. Отпраздновали мужички и Спасъ. Сталъ отецъ Петръ поговаривать о томъ, что пора бы Александру въ городъ. "А у меня, говоритъ мать-попадья, такъ отъ его рѣчей душа замираетъ,-- такъ я тѣмъ лѣтомъ къ братцу привязалась, что и сказать не могу. Не знаю ужь, какъ это такъ случилось, только никогда, кажется, даже дѣтьми мы не были такъ много вмѣстѣ: куда бы онъ ни шелъ, я все съ нимъ, да съ нимъ: на сѣнокосѣ вмѣстѣ, рыбу удимъ вмѣстѣ, читаемъ вмѣстѣ; въ огородѣ есть работа,-- онъ мнѣ помогаетъ; съ ружьемъ онъ въ лѣсъ пойдетъ,-- я выпрошусь у матери за грибами или за ягодами. Только и не вижу я его, говоритъ, бывало, коли въ поле уѣдетъ, али возьмется какому нибудь мужичку лошадь молодую объѣздить, да носится съ ней не вѣсть гдѣ по цѣлымъ часамъ. Потомъ вернется, говоритъ, въ деревню, лошадь подъ нимъ въ струнку идетъ, а онъ сидитъ на ней какъ на креслѣ, да только своими очами соколиными кругомъ поводитъ". Однако отпраздновали и Успеньевъ день; стали собирать въ путь Александра. Наканунѣ отъѣзда вышли братъ съ сестрой прогуляться; глядь -- анъ на улицѣ такой переполохъ, что бѣда: и мужики, и бабы, и ребята -- всѣ бѣжать за околицу, кричатъ, что у Трофима Безрукаго овинъ загорѣлся. Бросились туда и Александръ Петровичъ съ сестрой. Какъ прибѣжали, глядятъ: народу кругомъ стоитъ тьма тьмущая, овинъ полыхаетъ, а никто не приступаетъ, чтобъ огонь тушить. Трофимъ-то еще изъ поля не ворочался, а бабы его носятся какъ полоумныя, воютъ да кричатъ, говорятъ, что въ овинѣ, должно, и дѣдъ Трофимовъ горитъ. Рванулся впередъ Александръ Петровичъ, да какъ крикнетъ: "Что-жь это, православные, неужели вы дадите и добру Трофимову и старику пропасть? Тащи, кто можетъ, воды. У кого ведра нѣтъ, бери лопату, да закидывай огонь землею, а кто посмѣлѣе -- съ Богомъ за мной!... Можетъ еще и спасемъ его". Сказалъ, да такъ и бултыхнулъ въ огонь. Наталья Дмитревна говоритъ: "я какъ стояла, такъ на томъ мѣстѣ на колѣнки и присѣла, и что тамъ было, ничего не видала. Слышу только, какъ народъ шумитъ, кричитъ, суетится. А какъ открыла глаза, вишу, что стоитъ онъ возлѣ меня, а на травѣ лежитъ что-то страшное, обгорѣлое." -- "Пойдемъ, говоритъ, Наташа",-- а у самого голосъ такъ и дрожитъ. "Что дѣлать, не успѣлъ его вытащить живымъ, а теперь огонь-то и безъ насъ зальютъ: ишь какъ работаютъ". Встала я, пошла, а ноги у меня такъ и подкашиваются. Обнялъ онъ меня одной рукой, такъ и довелъ до дому". Пришли мы, а отецъ Петръ сидитъ на крылечкѣ. "Это, говоритъ, откуда жалуете? На дѣвкѣ лица нѣтъ, а Сашка-то весь черный, ровно трубочистъ".
-- На пожарѣ, говорю,-- были, дяденька: Трофимовъ овинъ горѣлъ, и дѣдъ его тамъ былъ, такъ Саша его оттуда вытащилъ.
-- Какъ же, говоритъ,-- безъ него не обойдутся! Чужой овинъ спасаетъ, а отцовскаго кармана не жалѣетъ. Ишь, платье-то новенькое сшили, а оно теперь на что похоже?
Ничего не сказалъ ему въ отвѣтъ Александръ, а только прошелъ черезъ дворъ въ огородъ и сестрѣ мигнулъ, чтобъ она туда приходила. Вышла она къ нему черезъ полчаса времени; онъ стоитъ у колодца и изъ ведерки голову себѣ водой примачиваетъ. Увидалъ ее, утерся и говоритъ: "сядемъ здѣсь, сестра, поговоримъ. Не хотѣлъ, говоритъ, я съ отцемъ браниться; еще помню я, какъ я весной испугался, когда онъ послѣ моихъ словъ вдругъ на кресло повалился, да я думалъ, что онъ тутъ отъ злобы и духъ испуститъ. Не хочу я отцеубійцей быть; только не хочу больше и жить отъ него въ зависимости. Не нужно мнѣ ни его денегъ, награбленныхъ всѣми неправдами, ни его дома родительскаго, гдѣ мнѣ жизнь опостылѣла. И зачѣмъ это, говоритъ, родителямъ надъ нами власть такая дана? Вѣдь они такъ думаютъ, что коли родили насъ на свѣтъ, вскормили, да вспоили, такъ мы и должны всю свою душу, всѣ помышленія имъ отдать, и жить ихъ волею, и хотѣть для себя, чего они захотятъ. А я такъ не могу: попытаюсь я дотянуть эту зиму въ семинаріи, а не стерплю, такъ и раньше уйду. Уйду я въ Питеръ и посмотрю я, какъ тамъ люди живутъ, что тамъ можно нашему брату бѣдняку и для себя, и для другихъ сдѣлать. Попытаюсь, не удастся ли найти работу, чтобы питала тѣло грѣшное и чтобы оставляла время и собой заняться. Тогда поступлю въ академію: хочется мнѣ очень въ доктора выйти. Ну, а не удастся, буду чего другаго искать. Вѣдь земля-то не клиномъ сошлась. А придется пропадать, тоже не бѣда.-- Клали же люди свои головы на плаху, шли на вѣчныя времена на каторгу, служа дѣлу правому; а я что же буду киснуть здѣсь только за тѣмъ, чтобы сладко поѣсть, да мягко поспать. Не могу, говоритъ, я этого, сестра, и не проси, и не уговаривай меня. Жаль мнѣ тебя, тетку,-- да что же, какой я вамъ здѣсь заступникъ?"
-- Такъ-то проговорили мы съ нимъ почти до утра,-- скажетъ бывало мать-попадья и словно поблѣднѣетъ вся,-- а на утро уѣхалъ онъ, и съ тѣхъ поръ я его не видала.
-- А затѣмъ, черезъ полгода, получилъ отецъ Петръ изъ города письмо, никому ничего не сказавши, укатилъ туда, и когда черезъ три дня вернулся домой, ничего не отвѣтилъ на всѣ распросы сестры и племянницы, какъ только, что скрылся Александръ неизвѣстно куда, и чтобъ не смѣли и поминать о немъ въ его домѣ. Еще черезъ полгода дядя сосваталъ племянницѣ жениха, и стала Натальи Дмитревна жить съ своимъ отцемъ Ларіономъ. Жили они хорошо, мирно, въ согласіи, говорила Арина; только не было промежъ нихъ особенной ласки, и бывало, какъ уйдетъ онъ куда, попадья наша словно повеселѣетъ вдругъ, пѣсни поетъ, со иной разговариваетъ, съ сыномъ играетъ, бѣгаетъ, прячется; а взойдетъ отецъ Ларіонъ, она словно оробѣетъ, точно надъ ней туча вдругъ нависнетъ. И вотъ, хоть бы насчетъ разговоровъ: со мной, бывало, разговорится,-- такъ у нея слова изъ устъ и льются, такъ и льются. А съ нимъ, бывало, только и разговору или про что хозяйственное, или про прихожанъ; а о себѣ никогда ничего не скажетъ ему. Бывало, больна она,-- и завсегда-то она не очень здоровая была,-- ужь еле ноги таскаетъ, а ему ни за что не пожалуется. А вѣдь отецъ Ларіонъ человѣкъ былъ добрый, степенный,-- всѣ его на селѣ уважали. Тоже и мужички хвалили, что хоть и беретъ онъ деньги, да мѣру знаетъ; ну и поборами въ праздники не очень обременяетъ и свое дѣло справляетъ акуратно, по закону. А ужь какъ мать-попадья не любила этихъ праздничныхъ поборовъ, такъ и не приведи Господи! Бывало, Свѣтлая недѣля придетъ, такъ она не знаетъ, какъ и изжить ее. "Стыдно, говоритъ, мнѣ на улицу выйти, стыдно на людей глядѣть". И станетъ она уговаривать отца Ларіона, чтобъ отмѣнилъ онъ эти поборы, что и безъ нихъ съ голоду же помрутъ. "Никакъ, говоритъ отецъ Ларіонъ, невозможно, потому причетники обижаться станутъ".
Вотъ такъ-то разъ отправили мы съ матушкой Святую; и рада я, что теперь всему ея мученью конецъ. Во вторникъ, какъ сейчасъ и день помню, собрала я бѣлье Сашино, да кой-что изъ своего, и понесла на рѣку полоскать. Иду, утро-то такое теплое,-- въ тотъ годъ Святая поздняя была,-- солнце такъ и свѣтитъ во всю улицу; всѣ старички повыползли, на завалинкахъ сидятъ, грѣются; всѣхъ ребятъ повынесли, посажали передъ избами въ землѣ рыться; всѣмъ-то тепло, радостно, весело; вездѣ птички щебечутъ, носятся по поднебесью, торопятся гнѣзда вить. Пришла я къ рѣкѣ; такъ-то у меня на душѣ хорошо, что принялась я за работу, словно у меня не двѣ руки, а четыре. Колочу себѣ бѣлье, да полощу, да пѣсни пою, такъ и заливаюсь. Вдругъ я слышу за собой голосъ: "Ай-да дѣвушка, молодецъ! Ножки изъ-подъ юбки виднѣются словно точеныя, косы въ рѣкѣ полощется, голосъ, какъ у птицы, звонкій, и руки здоровыя,-- работы не боятся". Обернулась я, стоитъ передо мной мущина -- и не мужикъ и не баринъ, и не мѣщанинъ словно, и не фабричный. Надѣта на немъ рубаха русская, кумачная, штаны въ сапоги засунуты; поддевка суконная ловко таково сидитъ, хоть и не застегнута, а изъ боковаго кармана той поддёвки торчитъ футляръ съ папиросками, и въ одной рукѣ у него шляпа соломенная, въ другой мѣшокъ дорожный, кожаный.
Гляжу, стоитъ онъ, глядитъ на меня такъ ласково, улыбается, даже заалѣлась я вся. "Что, говоритъ, дѣвушка, какъ здѣсь ближе къ церкви пройти? Мнѣ нужно мать-попадью видѣть,-- я ей брать". Какъ закричу я вдругъ: "Такъ это вы, Александръ Петровичъ-то!... Матушки!... Вотъ радость-то будетъ!" Схватила я тутъ свое бѣлье, валекъ, да коромысло, и бросилась бѣжать въ гору, а онъ за мной. Влетѣла это я въ горницу, да какъ закричу: Матушка, братецъ пріѣхалъ! А мать-попадья, какъ это услыхала,-- такъ вдругъ, какъ стояла у шкафа съ посудой, зашаталась, да за полъ и грохнулась: хорошо еще, ни обо что не ударилась. Мы къ ней; онъ ее и холодной-то водой вспрыскиваетъ, и руки ей треть,-- наконецъ, отошла она маленько. Какъ взглянула она на него, какъ зарыдаетъ, да такъ у него на шеѣ и повисла. Вышла я тихонько изъ горницы, сѣла на крылечко, закрыла лице фартукомъ, да и принялась плакать.-- Господи, думаю, вотъ что значитъ брата-то имѣть. Вѣдь вотъ, хоть годы цѣлые о немъ тосковала, а вѣдь привелъ же Богъ свидѣться; а я-то, злосчастная, своего и не помню, да и не знаю, живъ ли онъ.-- И въ первый разъ такъ горько показалось мнѣ сиротство мое, словно и мою мать-попадью у меня отняли. Сижу я, плачу, а они тамъ въ горницѣ, слышу, стали разговаривать. Расказываетъ ему Наталья Дмитревна, какъ его отецъ умиралъ; какъ только за часъ до смерти, сказалъ, гдѣ всѣ его деньги спрятаны, потомъ велѣлъ теткѣ записать адресъ Александра Петровича въ Петербургѣ, и затѣмъ ужь ничего не говорилъ до самаго конца; какъ тетка, схоронивши брата, ушла въ Кіевъ на богомолье по обѣщаніи, а оттуда хотѣла пройти еще въ Черниговъ къ сестрѣ замужней, и только къ Покрову обѣщала воротиться съ тѣмъ, чтобъ остаться ужь жить съ дочерью у отца Ларіона. Слушалъ ко Александръ Петровичъ, да ходилъ по комнатѣ; только изрѣдка слово молвитъ, спроситъ о чемъ. Да наконецъ и говоритъ: "Да ты что же соловья баснями-то кормишь, сестра! Вѣдь я не ангелъ безплотный, и нынче, почитай, ничего не ѣлъ еще. Вели-ка дать чего перекусить, али самоварчикъ поставить".-- "Ахъ, батюшки! взволновалась попадья,-- да я и въ самомъ дѣлѣ не въ своемъ разумѣ отъ радости. Авось Ариша догадалась"....