I.
Мнѣ пошелъ только пятый годъ, когда на одной недѣлѣ померли мои батюшка и матушка. У насъ на селѣ только-что появилась холера. Было это лѣтомъ, въ самую страдную пору. Матушка занемогла съ утра. Ни отцу, ни старшему братишкѣ моему некогда было оставаться при больной; да она, можетъ, и не думала, что ей ужь такъ очень плохо станетъ. Все село спѣшило въ поле убирать хлѣбъ; уѣхали и они, оставивъ меня при матушкѣ. Когда они вернулись вечеромъ, они застали меня въ сѣняхъ; я играла съ любимою своей кошкой и сказала, что мать давно уже спитъ. Они взошли въ избу и нашли ее мертвою. Все это мнѣ расказывала моя тетка, Дарья, къ которой отецъ отвелъ меня тотчасъ послѣ похоронъ матушки, прося ее оставить меня у себя, хоть на время, а то онъ рѣшительно не зналъ, что дѣлать съ такимъ малымъ ребенкомъ, да еще въ рабочую пору. Къ вечеру того же дня занемогъ и онъ; а черезъ день и его снесли на погостъ и положили рядомъ съ матушкой. Братишку моего баринъ приказалъ взять во дворъ, а потомъ отправилъ въ городъ въ ученье. А я такъ и осталась у тетки.
Тетка моя была не злая женщина, говорила Арина, не била она меня, не тиранила; только бѣдна она была сердечная. Мужъ непутевый ей какой-то попался; семья большая, такъ не до меня ей было: своихъ горей не перегорюешь, а тутъ еще я навязалась. Своихъ дѣтей кормить почитай что нечѣмъ, а тутъ еще чужой ротъ ѣсть проситъ. Ну, бывало, посадитъ она насъ за столъ, щи или молоко хлѣбать, и наровитъ чашку-то поставить такъ, чтобы своимъ дѣтямъ поближе, а мнѣ подальше было. Пока я съ своей-то ложкой въ чашкѣ дотянусь, а ея дѣти по два, да по три раза зачерпнутъ и въ ротъ положатъ. Что же дѣлать, я теперь ее въ этомъ не виню, а тогда... куда какъ мнѣ это горько бывало. Случалось тоже, что придетъ дядя домой хмѣльной, на насъ, ребятъ, не вѣсть за что, накинется. Она своихъ-то наровитъ скорѣй убрать, да припрятать, а я одна и отдувайся за все, про все. Какъ уймется дядя, завалится спать, позоветъ это меня тетка, станетъ утѣшать: "Ты, молъ, не печалься, не обижайся, Арина! Вѣдь онъ все же кормилецъ твой, безъ него ты бы съ голоду поколѣла". И что она больше говоритъ, то я больше плачу. "У! бывало, скажетъ тетка,-- окаянная, и лаской-то ее не уймешь!" А я такъ думаю: Господи! какая же это ласка: дядя меня обругалъ, тетка то и дѣло кускомъ хлѣба попрекаетъ, да еще дивится, что я плачу.-- Глупа я была тогда, не понимала, что не съ радости и они-то это дѣлаютъ. И дядя пьетъ съ горя, что никакъ не справится: семья большая, дѣти все мелюзга, оброкъ такой, что не уплатишь его, чтобы коровку или лошадь со двора не свести; а теткѣ и вовсе жить тошно приходится.
Такъ и жила я у нихъ. Зиму трудно мнѣ было. Няньчу, бывало, теткиныхъ ребятъ, а подростать стала, въ хозяйствѣ подсобляю: и воду и дрова таскаю, и бѣлье на рѣкѣ мою, все вмѣстѣ съ теткой. Ея старшія дѣвочки попримерли еще до меня, и была я у нихъ старшая дѣвочка въ дому тогда. А на бѣду, что ни годъ, тетка приноситъ ребенка; да бывало, какъ дѣло-то это случится зимой или осенью, она, бѣдная, болѣетъ, болѣетъ, и конца этому нѣтъ; а между тѣмъ все лежитъ на мнѣ: какъ знаешь, такъ и справляйся. А была я такая маленькая, да щедушная, что, кажется, кабы не довелось мнѣ на другую жизнь попасть, я бы и въ вѣкъ не выросла. Лѣтомъ мнѣ было много лучше жить. Тетка отдавала меня въ наймы -- барскую птицу стеречь, и я, бывало, цѣлыми днями сидѣла за огородами съ младшимъ изъ теткиныхъ ребятъ, котораго мнѣ все-таки приходилось няньчить; и тутъ-то мнѣ была воля вольная: никто меня не бранитъ, никто не попрекнетъ. Сижу я себѣ одна на вольномъ воздухѣ, на зеленой травѣ: кругомъ все цвѣтетъ; заплачетъ ребенокъ,-- я ему цвѣточковъ нарву, или на птицъ стану показывать,-- онъ какъ разъ и займется и ревѣть перестанетъ; а заснетъ онъ, лягу я возлѣ него, гляжу въ небо: такъ-то тамъ ясно, да хорошо, что, кажется, вѣкъ бы глядѣла, не наглядѣлась. Случалось, правда, что, забывшись, не досмотрю за своимъ стадомъ, да какъ-то Богъ миловалъ: большихъ бѣдъ не было, а за малыя господа не взыскивали. Добрые они были, наши господа-то. Бывало, маленькія барышни придутъ ко мнѣ на лугъ, гусенятокъ посмотрѣть: онѣ ихъ очень любили. Поймаю я имъ ихъ, посажу на ручки, а они-то радуются, смѣются, точно и не вѣсть что увидали. Потомъ оботрутъ ручки платочками, поблагодарятъ онѣ меня, иной разъ дадутъ бубликъ или пряникъ. Только, если когда до меня дотронутся, то опять вытрутъ ручки, и пойдутъ себѣ чинно съ своей няней нѣмкой домой. И такія онѣ были хорошенькія, да нарядныя, и такъ онѣ ласково разговаривали, что я бывало только смотрю имъ вслѣдъ, да думаю: Господи, хоть бы мнѣ одинъ денекъ побыть барышней, поносить такое платье, пожить въ такихъ хоромахъ! Кругомъ у нихъ садъ; въ саду прудъ съ серебряными рыбками; я какъ-то сама видѣла, какъ барышни кормили ихъ бѣлымъ хлѣбомъ, когда насъ, ребятъ, позвали разъ туда грядки съ цвѣтами полоть. И какъ въ то время барыня пѣла и на какомъ-то инструментѣ играла, такъ этого я въ вѣкъ не забуду. Послѣ мнѣ батюшка попъ объяснилъ, что это арфа была, такая, на какой царь Давидъ игралъ. Вотъ такъ-то, бывало, идетъ лѣто; а какъ станетъ все вянуть на лугу, какъ потянетъ паутина по полямъ и садамъ, пойдутъ утренники, или зарядитъ дождикъ, такой холодный да частый, что всю, бывало, до костей пронизываетъ,-- встоскуется мое сердце: чуетъ оно, что опять скоро запрутъ меня какъ птицу въ клѣтку, не плоше моихъ гусей да индюшекъ, которыхъ я все лѣто стерегла. Иной разъ сижу я такъ-то, гляжу на нихъ,-- и ихъ-то мнѣ станетъ до смерти жалко. Я-то, думаю, хоть жива буду, опять весны дождусь, опять сюда приду, а васъ, бѣдненькихъ, и половины не останется,-- всѣхъ сварятъ да изжарятъ, и скушаютъ господа на здоровье.-- Такъ жила я годъ за годъ и дожила, наконецъ, до такой зимы, что и сама было пропала не хуже какого утенка. Было ужь мнѣ, знать, лѣтъ тринадцать. Пришла опять осень; разгоревалась я о томъ, что опять приходитъ конецъ моей жизни привольной; да и не одна я въ тотъ годъ встрѣчала горемъ зиму. Лѣто было жаркое прежаркое, засуха стояла съ самаго вешняго Николы и вплоть до Ильина дня такая, что все повысохло да повымерло и на поляхъ и въ огородахъ. А въ самый Ильинъ день, какъ пошла гроза, какъ полилъ дождь, такъ безъ перемежки и лилъ онъ недѣли, знать, три или четыре, такъ что чего солнышко не доняло, то дождемъ погноило, и осталось все село какъ есть не при чемъ. Подошелъ Покровъ; не играютъ у насъ на селѣ свадебъ, не услышишь нигдѣ пѣсни веселой. Всѣ хозяева ходятъ понурые, невеселые. Кто позаботлвѣе, расчитываетъ какъ-бы зиму зимскую семью да скотину прокормить; кто спѣшитъ лишнюю скотину продать да закупить хлѣбца, пока его не пріѣли такъ, что и цѣны ему не будетъ; но собираетъ ребятъ своихъ да лошадокъ въ извозъ. Тутъ воютъ бабы и по скотинѣ, и по ребятамъ, а мужики ходятъ, ругаются,-- и не подступайся къ нимъ. А иной глядитъ, глядитъ, смышляетъ, смышляетъ, видитъ -- ничего не подѣлаешь, пойдетъ, да и продастъ что ни есть изъ послѣдняго, и днюетъ и ночуетъ въ кабакѣ, а жена дома слезами обливается и не придумаетъ, какъ съ этакимъ горемъ быть. Запилъ, было, и мой дядя, да пришлось скоро опомниться. Съ вина, или съ простуды, только свалила его горячка, и тутъ пошелъ у насъ такой кавардакъ, что не приведи Господи! Дядя лежитъ все время безъ памяти, теткѣ отойти отъ него нельзя; все онъ рвется, все съ чертями сражаться, того и гляди кого нибудь изъ своихъ ребятъ на смерть зашибетъ. Ѣсть въ дому почти что нечего. Было у насъ ржицы маленечко, да и ту некому на мельницу смолоть свезти. Вотъ и послала меня тетка побираться. Пошла я. Боязно мнѣ какъ-то сначала было; да что же, думаю, они меня сколько годовъ кормили,-- надобно же и мнѣ имъ послужить. И ходила я каждый день то въ ту, то въ другую изъ сосѣднихъ деревень, и никогда съ пустыми руками не ворочалась домой. Въ нашей сторонѣ народъ душевный, добрый; да опять и знали всѣ -- сирота я круглая. Лучше всего подавали мнѣ на мельницѣ. Бывало, мельничиха, Анна Трофимовна, и хлѣба отрѣжетъ, и копѣечки двѣ дастъ, да еще меня щами или лепешками накормитъ, да и ласково таково говоритъ, пока я сижу съ ней,-- все распрашиваетъ, все утѣшаетъ. Такъ прошла вся осень, а у насъ въ дому ничего не лучшаетъ. Дядя было поднялся, да съѣздилъ за дровишками, и опять свалился; и такъ-то ему стало плохо, что видитъ тетка -- конецъ его приходитъ. Плакала она, плакала, просто и ума не приложитъ, что теперь дѣлать. До городу далеко, и думать нечего дядю въ лѣкарю везти: онъ, пожалуй, на дорогѣ помретъ. Лечила прежде барыня, что жила верстахъ въ пяти отъ насъ, да уѣхала въ тотъ годъ отъ мужа къ матери: очень ужь мужъ-то тиранствовалъ надъ ней. Думала, думала тетка, призвала меня къ себѣ и говоритъ: "Арша, сходи-ка ты къ Аннѣ Троѳимовнѣ, спроси, нѣтъ ли у нея кааюе ни на есть снадобья для дяди-то. Она баба добрая: авось съ ея легкой руки и отляжетъ ему". Натянула я свой драный полушубокъ, увязалась платчишкомъ, но привычкѣ, надѣла и суму свою нищенскую и пошла. Было это подъ вечеръ, подъ самаго зимняго Николу. Морозъ не такъ чтобъ очень сильно дралъ, ну, а вѣтерокъ былъ таки порядочный и снѣжокъ порошилъ. Вышла я за околицу, смотрю,-- деретъ и понизу, мятель начинается. Ну, думаю, три версты недолго отбѣжать; мнѣ-жь эта дорога извѣстна, что свое село,-- какъ разъ тамъ буду; а оттолева, можетъ, мельничиха или сама поѣдетъ, меня подвезетъ, или хоть работницу пошлетъ, чтобы растолковала теткѣ какъ что дѣлать съ дядей: все мнѣ не одной придется въ потемкахъ брести. Иду я, думаю такъ-то, а все темнѣе, да темнѣе становится; а вѣтеръ такъ и гудетъ, такъ и вьетъ. Боязно мнѣ таково стало, а снѣгъ-то вдругъ хлопьями какъ повалитъ, даже глаза застилаетъ. Иду я, иду,-- глядь, анъ и сбилась съ дороги. Чувствую, подъ ногами-то у меня не твердо: что ни шагъ ступлю, все вязну; одну ногу вытащу, другая, словно въ провалъ какой, оборвется. Билась я такимъ манеромъ, билась, а все съ мѣста, словно, не двигаюсь. Измучилась я совсѣмъ, изъ силъ выбилась. Сѣла и принялась я кричать. Куда ты!... Вѣтеръ-то такъ голосенокъ мой и глушитъ и относитъ; да самъ какъ завоетъ, завоетъ,-- словно стая цѣлая волковъ голодныхъ по полямъ рыщетъ. Встала я опять, стала всматриваться, куда теперь идти, и покажись мнѣ далеко, далеко огонекъ. Ну, думаю, нечему это больше быть, какъ мельницѣ! Пойду на огонь, авось добреду.-- Пошла я, и все смотрю на огонь тотъ, глазъ съ него не спускаю, и не страшно ужь мнѣ,-- словно я издали добраго человѣка завидѣла. Пробродила я этакъ еще съ полчаса; гляжу я -- плетень передо мной. Матушки! думаю, это я вмѣсто того, чтобы къ плотинѣ выйти, очутилась у огорода, что за мельницей. Ну ужь, думаю, благо мѣсто признала, а теперь; такъ-не такъ, а попаду въ избу. Только это я подумала, да хотѣла перешагнуть черезъ плетень,-- а онъ низкій такой, съ обѣихъ сторонъ его снѣгомъ завалило,-- и оборвалась я въ самый этотъ снѣгъ, да такъ по поясъ въ немъ и усѣлась. Билась, билась опять, никакъ не вылѣзу, можетъ, часовъ побольше трехъ промаячилась по полю-то,-- а силы-то еще какія были!.. Ну, наконецъ, вижу -- не вылѣзти мнѣ отсюда одной, хоть я до смерти замучься. И стала я опять звать; думаю, авось на мельницѣ кто услышитъ, а то вѣдь до утра-то замерзну тутъ. Сначала не слыхать мнѣ было ничего, кромѣ своего собственнаго голоса, а тамъ послышалось мнѣ, будто собаки залаяли,-- все ближе, да ближе, все громче, да громче. Ну, думаю, какъ это работникъ или мельникъ идетъ съ ними, такъ и слава Богу; ну, а коли бѣгутъ онѣ однѣ, что я буду дѣлать? А псовъ этихъ мельничныхъ я знала: злыя, презлыя были собаки. Слышу я, какъ это онѣ приближаются, а сердце-то бьется у меня, словно выскочить хочетъ: и рванусь я опять,-- все изъ снѣгу-то мнѣ выбраться хочется, чтобы хоть бѣжать можно было, и все больше ухожу я и него. Вдругъ вижу, несутся собаки ужь близехонько, и прямо на меня. Пропала, думаю, моя головушка; нѣтъ съ ними никого! И уткнула я голову въ снѣгъ,-- думаю, чтобъ хоть прямо къ лице не вцѣпились по крайности. Налетѣли онѣ на меня, рванули за платокъ, рванули за полушубокъ. Съ перваго-то разу до тѣла не прокусили. А тутъ, какъ одна накинулась мнѣ на плечо, такъ и выхватила кусокъ; у меня до сихъ поръ, на томъ мѣстѣ, точно выемка есть,-- такъ я и не помню, что со мной послѣ того было: боль-то была, знать, нестерпимая, да и испугалась-то я ужь очень. Только сначала-то еще помню, точно сквозь сонъ все казалось, что рѣжутъ меня на куски, а покойница матушка стоитъ, да причитаетъ надо мной, какъ по покойникѣ: а затѣмъ ужь и мыслей въ головѣ никакихъ не стало.
Когда опомнилась я, гляжу,-- ужь я въ горницѣ, и мельничиха и мать-попадья изъ Болгаръ стоятъ надо мной. Мельничиха привязываетъ мнѣ что-то на тряпкѣ къ плечу, а мать-попадья такъ рѣкой и льется, глядя на меня. Увидѣли онѣ, что открыла я глаза, обрадовались, стали кликать мельника,-- что, молъ, теперь съ ней дѣлать? "Что, говоритъ, дѣлать?-- Отогрѣйте, накормите, уложите спать, да и благодарите Бога, что она отошла, а то бы намъ съ полиціей и во вѣки вѣковъ не развязаться. И дуракъ этотъ Гаврила! видитъ, дѣвка мертвая, а онъ ее на мельницу волочетъ".-- "Такъ куда же ее дѣвать-то было? осерчала на него мельничиха. Что-жь, собакамъ ее бросить? Дай-ка я твою любимицу, Катьку, брошу". Замолчалъ мельникъ. И мельничиха да попадья что меня ни спрашивали. ничего не могла я имъ сказать: хочу слово-то вымолить, а зубы-то у меня такъ и застучатъ, такъ и застучатъ. Слышу я, что онѣ говорятъ, а сама, хоть убей, ничего не выговорю. Побились, побились онѣ со мной, пропустили мнѣ въ ротъ ложки три чаю съ водкой, покрыли тулупомъ,-- пускай, молъ, соснетъ. А мнѣ не до сна: какъ стану глаза заводить, опять вижу, что я въ полѣ, опять снѣгъ валитъ, опять собаки на меня несутся, опять меня на куски рѣжутъ, и мать покойница воетъ надо мной. Такъ промаялась я до утра. Утромъ слышу, сѣли мельничиха попадьей чай пить, а хозяинъ вышелъ на мельницу. Стали они разговаривать, что теперь со мной дѣлать; что работникъ, который пріѣхалъ на лошади за матерью-попадьей, сказывалъ, что дядя мой за ночь Богу душу отдалъ; что ранехонько присылали спросить отца Ларіона, когда будетъ хоронить можно.
-- Куда это Дарья, бѣдная, теперь со всѣми ребятами одна дѣнется, и ума не приложу, говорила мельничиха;-- а тутъ еще эта бѣдняга!... Ну, ей-Богу же, кабы не Игнатъ Тимоѳеичъ, я бы не задумалась, у себя бы оставила ее, хоть у меня у самой восемь ребятъ: очень ужъ дѣвочка понятливая, да смирная. Ну, а Игната Тимоѳеича не урезонишь. Онъ все боится, что семья съ голоду подохнетъ, а живемъ, кажется, слава Богу.
-- Развѣ мнѣ ее взять? отозвалась мать-попадья. Мой Саша маленькій, уходъ за нимъ нуженъ, а у меня все грудь болитъ; его иной день и поднять съ полу не могу. Вотъ уѣдетъ маменька домой, мнѣ не миновать, чтобы няньку нанять.
-- Ну, вотъ и впрямь возьмите, обрадовалась мельничиха.-- Вамъ Господь сторицею воздастъ.
Такъ на томъ и порѣшили, что посовѣтуется мать-попадья съ отцемъ Ларіономъ, а меня пока мельничиха оставитъ у себя, а то вѣдь и везти-то какъ меня, всю израненную!-- Такъ прожила я на мельницѣ почитай-что до самой масляницы; не заживали и плечи, да и все тутъ. Ужь разъ какъ-то поѣхалъ Игнатъ Тимоѳеичъ въ городъ, да привезъ изъ аптеки какой-то примочки,-- вотъ отъ нея и стало помаленьку затягивать.
О дядѣ я не плакала въ ту пору, какъ узнала, что онъ умеръ: не до него мнѣ было; а какъ пришла ко мнѣ, недѣль, значитъ черезъ пять, тетка, да посмотрѣла я на нее,-- такое меня горѣ взяло, что и сказать не могу. Ужь я въ ту пору знала, что отецъ Ларіонъ согласился взять меня къ себѣ, а тутъ чуть было не рѣшилась опять къ теткѣ, да она, спасибо, сама не захотѣла. "Нечего, говоритъ, тебѣ себя счастья лишать: мнѣ ты не поможешь, а только вмѣстѣ голодать будемъ. А я такъ рѣшаюсь, и хочу просить господъ взять меня съ дѣвочками на скотную, а мальчишекъ опредѣлить въ какое либо рукомесло,-- какіе они работники въ полѣ: одному десять, а другому одиннадцать лѣтъ. Когда ихъ дождешься?" Такъ и простилась я съ теткой, простилась скоро и съ Анной Трофимовной, и переѣхала въ Болгары отцу Ларіону.