-- А что, спрашиваетъ Александръ Петровичъ отца Ларіона,-- когда я покончу въ Питерѣ всѣ дѣла свои съ экзаменомъ, можно мнѣ гдѣ у васъ, братецъ, на время пріютиться, пока я себѣ гнѣздо устрою? Я, конечно, за все свое содержаніе платить готовъ, что назначите.
-- Что же не пріютиться, отвѣчаетъ отецъ Ларіонъ,-- теперь дѣло лѣтнее. Если не побрезгуете, у насъ баня отличная и предбанничекъ, въ два окна, въ садъ выходитъ.
-- Ну, вотъ и прекрасно, говоритъ Александръ Петровичъ,-- значитъ, мы съ тобой, сестра, еще вмѣстѣ поживемъ.
-- Поживемъ, говоритъ мать-попадья, точно въ забытьи. Да вдругъ какъ вскинетъ глазами на мужа, такъ и вздрогнула, точно испугалась чего. А я-то ихъ угощаю, а сама отъ радости не знаю что и дѣлать.-- Вотъ, думаю, житье-то у насъ будетъ. Матушка повеселѣетъ, батюшкѣ будетъ съ кѣмъ слово молвить, а то онъ часто попрекаетъ насъ съ матушкой, что съ нами говорить надо ровно какъ съ дѣтьми малыми, неразумными. А во всемъ селѣ-то какой переполохъ пойдетъ, какъ станетъ онъ строиться, да прознаютъ мужички, что такое онъ дѣлать сбирается! А ужь я-то каждый день буду его видѣть, буду его рѣчи слушать. А вѣдь говоритъ-то онъ такъ, какъ я отъ роду и не слыхивала: все такъ просто, все такъ хорошо, что точно по другому и сказать нельзя, и всѣ бы люди такъ говорить должны.
Уѣхалъ онъ на другое утро. Матушка какъ будто затуманилась. А мнѣ и не скучно: что, думаю, два-то мѣсяца мигомъ пройдутъ, а затѣмъ радости-то что будетъ. Вотъ отпраздновали мы Троицу, прошли, знать, еще недѣли съ двѣ; получаетъ отецъ Ларіонъ письмо отъ брата, что будетъ онъ вотъ такого-то числа непремѣнно. Засуетилась мать-попадья, какъ-бы получше баню убрать да устроить. Велѣла она мнѣ еще съ вечера, чтобъ я взяла на подмогу себѣ Дарью работницу и чисто-на-чисто вымыла все и въ банѣ и въ предбанничкѣ. Да я куда,-- поднялась съ пѣтухами и одна вымыла и вычистила все на славу. Встала матушка; на ея долю только и досталось, что постель улаживать, да гардинки повѣсить. Устроили, кажется, все ужъ какъ не надо лучше,-- нѣтъ, все намъ мало. То мать-попадья изъ сундучка коврикъ вынетъ, велитъ разослать передъ кроватью, то горшокъ съ цвѣтами перенесетъ изъ своей горенки на его окошко, то вередъ крылечкомъ вздумала почистить да пескомъ посыпать. Такъ и провозились мы вплоть до вечера, благо отецъ Ларіонъ на покосѣ былъ и намъ не мѣшалъ. А подъ вечеръ, только было собрались мы чайку напиться, слышимъ -- колокольчикъ, и тройка къ намъ на дворъ: гость-то дорогой пожаловалъ цѣлымъ днемъ раньше. Матушка бросилась ему на встрѣчу, а я въ свѣтелку, да ну свое грязное платье снимать, да чистое надѣвать, да голову приглаживать. Глянула въ зеркальце -- ничего, побѣжала внизъ, думаю, надобно его вещи въ баню перетаскать, а онъ стоитъ на нашемъ крыльцѣ, съ ямщикомъ расплачивается. Увидалъ меня, да и говоритъ: "Здравствуйте, Ариша, какъ поживаете! Да вы, кажется, выросли и похорошѣли съ тѣхъ поръ, какъ я васъ не видалъ". Я поклонилась ему, да и мимо: спѣшу помочь матери-попадьѣ,-- она никакъ его чемодана на крылечко въ баню не втащитъ. Какъ я подошла, а она говоритъ мнѣ такъ сурово: "Что это ты, Ариша, на ночь глядючи, наряжаться вздумала? А я вотъ тутъ одна совсѣмъ не справлюсь. Вѣдь знаешь, что Дарья съ Сашей въ отцу на лугъ ушли?"
-- Да я, говорю,-- вся мокрая была. Вѣдь сами же вы завсегда браните...
-- Нечего, говорить, оправдываться. Втащи чемоданъ, да давай самоваръ въ горницу.
II.
На другой день, раннимъ утромъ, Александръ Петровичъ уѣхалъ со старостой въ городъ, и только на третьи сутки вернулся уже на своей лошади, въ отцовской телѣжкѣ. Не знаю, кому послѣ смерти отца отдавалъ онъ ихъ на то время, пока ему самому пришлось пожить въ Питерѣ. Пріѣхалъ онъ и говоритъ: "Ну, теперь есть свой экипажъ; будемъ съ Сашей каждый день ѣздить обозрѣвать мѣстность и выбирать, гдѣ лучше строиться". А у Саши такъ глазенки и блестятъ.... Онъ и къ дядѣ сразу до страсти привязался, да и лошадей до смерти любилъ. Такъ съ того дня стали они уѣзжать съ утра и только къ вечеру возвращались домой. Пора стояла у насъ самая горячая: всѣ торопились убираться съ сѣномъ, такъ намъ оно и кстати было, что за Сашей не надо было смотрѣть. Бывало, какъ выйдетъ хорошенькій денекъ, запремъ весь домъ со всѣхъ сторонъ, да такъ всѣ на сѣнокосъ и уйдемъ. Мать-попадья только на эту работу сама и выходила: очень любила она то время, какъ, бывало, примутся сѣно ворошить, сгребать и въ копны метать; если сама немного, бывало, наработаетъ,-- силы-то ея всегда были плохонькія,-- то хоть посидитъ на лугу, на нашу работу порадуется. А вечеромъ иной разъ и Александръ Петровичъ, откуда нибудь возвращаясь, къ намъ подъѣдетъ. Тоже примется за работу по старой памяти; тутъ у насъ поднимутся шутки, смѣхъ, да веселье, а работа какъ-то еще лучше спорится, точно всей дневной устали и не бывало. Закатится солнышко, станетъ темнѣть, усядемся всѣ въ наши двѣ телѣжки -- и домой.... Батюшкина телѣжка была пониже да попросторнѣе,-- такъ въ нее сядетъ отецъ Ларіонъ съ женой, да Дарью-работницу они къ себѣ возьмутъ; меня Александръ Петровичъ къ себѣ позоветъ Сашу держать, чтобъ онъ не упалъ, а то онъ, бывало, непремѣнно заснетъ, какъ вечеромъ ѣхать придется. Возвращались мы такъ-то и разъ и два; только въ третій разъ стали мы размѣщаться, а мать-попадья и говоритъ: -- Вы лучше дайте Сашу мнѣ, да возьмите къ себѣ Дарью, а то она мнѣ въ прошедшій разъ всѣ ноги отсидѣла.
А и правда, что на сидѣньѣ-то ей не было мѣста: садилась она въ ногахъ у батюшки съ матушкой, а женщина она была большая, да грузная.