Осенью 1827 года Пушкинъ уѣхалъ изъ Петербурга въ Михайловское. Въ недавнее мѣсто заключенія онъ возвращался свободнымъ, чтобы отдохнуть отъ разсѣянной жизни въ столицахъ и писать на свободѣ, ("другіе увѣряютъ, что онъ пріѣхалъ отъ того, что проигрался", злословитъ Вульфъ).
Въ первой главѣ "Арапа Петра Великаго" находимъ мы дату 31 іюля 1827 года, а въ третьей 10 августа. Этими числами имѣемъ право мы опредѣлять время рожденія замѣчательнаго романа, мысль о которомъ давно владѣла Пушкинымъ.
Вульфъ посѣтилъ его 16 сентября и описываетъ въ очаровательномъ по бытовымъ подробностямъ отрывкѣ изъ своего дневника, какъ онъ нашелъ Пушкина въ молдавской красной шапочкѣ и халатѣ за рабочимъ столомъ, на которомъ принадлежности уборнаго столика поклонника моды были разбросаны между Montesquieu, Bibliothèque de campagne, журналомъ Петра I, ежемѣсячниками Карамзина, изъясненіемъ сновъ и т. д. Они уютно пообѣдали въ осеннія сумерки, запивая рейнвейномъ швейцарскій сыръ. Въ черной сафьяновой тетради, которую Вульфъ сначала принялъ за лѣтопись массонской ложи, замѣтивъ на ней стертый треугольникъ, Пушкинъ показалъ гостю "только что написанныя двѣ главы романа въ прозѣ, гдѣ главное лицо представляетъ его прадѣдъ Ганнибалъ, сынъ Абиссинскаго эмира, похищенный турками, а изъ Константинополя русскимъ посланникомъ присланный въ подарокъ Петру I, который его самъ воспитывалъ и очень любилъ. Главная завязка этого романа будетъ -- какъ Пушкинъ говоритъ -- невѣрность жены сего арапа, которая родила ему бѣлаго ребенка и за то была посажена въ монастырь". (Дневникъ Вульфа у Майкова, "Пушкинъ").
Вотъ программа несомнѣнно точная и записанная со словъ Пушкина.
Пушкина уже давно тянуло написать романъ. "Богъ дастъ" говорилъ онъ друзьямъ "мы напишемъ историческій романъ изъ русской жизни, на который и другіе полюбуются" (Анненковъ 191 стр.) Уже въ третьей главѣ "Евгенія Онѣгина" онъ мечтаетъ:
"Тогда романъ на старый ладъ
Займетъ веселый мой закатъ".
Онъ чувствовалъ, что геній его призванъ и обязанъ передъ русской литературой завоевать еще новую область и дать начало русской повѣсти. Такъ опредѣляетъ историческое значеніе "Арапа Петра Великаго" Бѣлинскій: "Что касается до повѣсти -- она со времени появленія Марлинскаго до Гоголя, играла роль ученицы и только въ отрывкѣ изъ романа Пушкина "Арапъ Петра Великаго" на минуту сдѣлалась мастеромъ въ смыслѣ нѣмецкаго мейстера или итальянскаго маэстро" (Бѣлинскій т. III, стр 41). Давъ совершенные образцы во всѣхъ областяхъ словесности, Пушкинъ не могъ оставить безъ защиты и покровительства художественную прозу и долженъ былъ написать романъ.
Чувствуя на себѣ этотъ сладкій и страшный долгъ, на кого же, какъ не на Петра и Ганнибала могъ направить свою фантазію Пушкинъ прежде всего. Къ Петру все влекло Пушкина; въ Петрѣ видѣлъ онъ и классическаго героя -- побѣдители "Полтавы" и почти божество,-- мистически прекраснаго, восторгающаго и вмѣстѣ пугающаго "чудотворца", "Мѣднаго Всадника".
Изобразить своего любимца; сочетать всѣ черты небожителя съ образомъ живого человѣка, котораго такъ любилъ и тонко угадывалъ Пушкинъ; развернуть широкую бытовую картину времени, въ русской исторіи едва ли не самаго необычайнаго,-- это ли не соблазнительная задача художнику?