Въ Ганнибалѣ же Пушкинъ любилъ не только замѣчательный художественный образъ-гротескъ, котораго не создать самому пылкому воображенію, образъ экзотическаго принца, соединившаго въ себѣ всю яркость востока, французскаго XVIII вѣка и странну ю остроту петровской эпохи. Больше всего помнилъ и любилъ въ немъ Пушкинъ своего прадѣда, таинственную связь съ которымъ чувствовалъ онъ всю жизнь, всегда мечтая и думая о немъ.
Художественну ю цѣну образа Ганнибала Пушкинъ, конечно, отлично зналъ, и еще по поводу поэмы Рылѣева "Войнаровскій" писалъ брату Льву: "Присовѣтуй Рылѣеву помѣстить въ свитѣ Петра I нашего дѣдушку. Его арапская рожа произведетъ странное впечатлѣніе на всю картину Полтавской битвы".
Такимъ образомъ, романъ "Арапъ Петра Великаго" изъ всѣхъ вещей Пушкина является наименѣе случайной, привлекшей лишь на минуту воображеніе поэта. А между тѣмъ, Пушкинъ не только не кончилъ "Арапа", но и какъ то мало-по-малу замолчалъ и о своемъ романѣ и о Ганнибалѣ, о которомъ раньше кстати и не кстати любилъ вспоминать и въ письмахъ и въ стихахъ. Уже Бѣлинскій обратилъ вниманіе на нѣкоторую странность этого забвенія. "Не понимаемъ, почему Пушкинъ не продолжалъ этого романа. Онъ имѣлъ время кончить его", недоумѣваетъ Бѣлинскій.
Мы попытаемся найти отгадку на этотъ вопросъ, остановившись сначала на исторической личности Ганнибала и отношеніи къ ней Пушкина.
II.
Отсылая читателя къ схематической біографіи Абрама Петровича Ганнибала въ статьѣ І". Модзалевскаго (І и томъ этого изданія, стр. 14--20), или къ спеціальнымъ и указаннымъ нами въ примѣчаніяхъ изслѣдованіямъ, мы остановимся только на четырехъ моментахъ, наиболѣе интересовавшихъ Пушкина и имѣющихъ ближайшее отношеніе къ роману "Арапъ Петра Великаго".
Фантастическое происхожденіе Ганнибала вызывало много легендъ. Самъ Пушкинъ, несмотря на весь свой интересъ и стремленіе узнать все возможное о своемъ прадѣдѣ, о происхожденіи Ганнибала имѣлъ представленія весьма смутныя. Твердо считалъ онъ себя, напримѣръ, "потомкомъ негровъ безобразныхъ". Это обычное и до сихъ поръ мнѣніе о негритянскомъ происхожденіи Пушкина слѣдуетъ считать послѣ обстоятельнаго изслѣдованія проф. Д. Н. Анучина поколебленнымъ. Показанія о наружности Абрама Петровича, хотя вообще нѣсколько сомнительныя, не указываютъ на характерные признаки внѣшности негритянской. На портретѣ, правда весьма недостовѣрномъ, Абрама Петровича въ Московскомъ главномъ архивѣ министерства иностранныхъ дѣлъ (I томъ этого изданія) онъ изображенъ съ лицомъ не негритянскаго типа, а сухимъ, овальнымъ, съ высокимъ лбомъ, средней толщины губами и прямымъ носомъ. Нигдѣ мы не найдемъ другого изображенія Ганнибала, кромѣ словъ о немъ Корсакова въ "Арапѣ Петра Великаго": "съ твоимъ ли сплющеннымъ носомъ, вздутыми губами, съ этой ли шершавой головой бросаться во всѣ опасности женитьбы".
Помимо того, что Пушкинъ былъ твердо увѣренъ въ своемъ негритянскомъ происхожденіи (въ бумагахъ Пушкина была найдена краткая запись Петра Абрамовича, въ которой ясно сказано "отецъ мой былъ негръ"), не было ли для Пушкина въ этомъ странномъ, преувеличенномъ безобразіи Ибрагима особой мучительной сладости? Къ этому мы, впрочемъ, еще вернемся.
Ганнибалъ былъ не негръ, а абиссинецъ. Годился онъ въ городѣ Лагонь, который лежитъ на правомъ берегу Марѳба и вмѣстѣ съ другими округами входить въ составъ горной страны Хамасенъ (или Амасенъ) въ 100--150, примѣрно, километрахъ къ западу отъ Массовы.
Въ нѣмецкой біографіи Ганнибала, найденной въ бумагахъ Пушкина, вольный переводъ которой переписанъ его рукой, гакъ описывается происхожденіе Ганнибала: "Годомъ былъ африканскій арапъ, изъ Абиссиніи, сынъ въ тогдашнія времена сильнаго владѣльца въ Абиссиніи, столь гордаго своимъ происхожденіемъ, что выводилъ оное прямо отъ Аннибала. Сей владѣлецъ былъ Вассаломъ Отоманской Имперіи въ концѣ прошедшаго столѣтія, взбунтовавшагося (sic) противу Турецкаго Правленія вмѣстѣ со многими другими князьями, утѣсненными налогами. Послѣ многихъ жаркихъ битвъ сила побѣдила. И сей Ганнибалъ 8 лѣтъ, какъ меньшой сынъ Владѣльца вмѣстѣ съ другими знатными юношами былъ отведенъ въ залогъ въ Константинополь. Жребій сей долженъ былъ миновать отрока, но мать его была послѣдняя изъ 30 женъ Африканскаго Владѣльца -- прочія княгини поддержанныя своими связями, черезъ интриги родственниковъ, обманомъ посадили его на корабль, назначенный для отвоза залоговъ -- сестра его, единственная, любимая, старѣе его нѣсколькими годами, имѣла довольно духа, чтобы бороться за него -- она уступила силѣ, проводила его до лодки, надѣясь просьбами его избавить или изкупить жертвою всѣхъ своихъ драгоцѣнностей.-- Но видя, что всѣ ея старанія были тщетны, бросилась она въ морѣ[е] и утонула. -- Въ самой глубокой старости текли слезы... (его при) воспоминаніи любви и дружбы -- и диво всегда живо и ново представлялась ему сія картина.-- Вскорѣ послѣ привезенъ былъ А. въ Константинополь и вмѣстѣ съ другими юношами принятъ въ Сераль султана, гдѣ пробылъ годъ и нѣсколько мѣсяцевъ". (И. А. Шляпкинъ "Изъ неизданныхъ бумагъ А. С. Пушкина").