Прозорливая прихоть Петра выдѣлила мальчика Абрама и сдѣлала его съ первыхъ лѣтъ жизни въ Россіи близкимъ къ царю. Но время крещенія Абрама въ Вильнѣ въ 1707 году Петръ, самъ вмѣстѣ съ польской королевой Августой II былъ его воспріемникомъ. "И отъ того времени былъ при Его Императорскомъ Величествѣ неотлучно" -- пишетъ про себя Ганнибалъ въ прошеніи къ Сенату. Абрамъ исполнялъ обязанности личнаго секретаря государя, а потомъ по словамъ біографіи "государь будучи день это дня болѣе убѣжденъ дарованіями сего юноши и подъ собственнымъ своимъ надзоромъ далъ ему лучшихъ учителей -- особенно математиковъ".
Въ этомъ замыслѣ Петра сдѣлать изъ абиссинскаго принца одного изъ сподвижниковъ своихъ по преобразованію Россіи, въ этомъ неутомимомъ попеченіи о чернолицемъ плѣнникѣ есть какая-то странная причудливость, столь характерная для всей Эпохи Петровскаго царствованія.
Это та же затѣйливая прелесть смѣшенія, какъ на портретѣ Шхонебека (См. т. I, стр. 15), гдѣ "государь всея Руси" изображенъ въ голландскомъ кафтанѣ въ чулкахъ и башмакахъ, на головѣ его большая круглая шляпа съ загнутыми полями, украшенная перьями, изъ-подъ шляпы падаютъ на плечи длинные локоны парика. Въ правой рукѣ онъ держитъ скипетръ, которымъ опирается на столъ съ лежащими на немъ регаліями. Изъ за правой руки Петра видна голова стоящаго позади "арапа".
Портретъ этотъ, сдѣланный, вѣроятно, еще до прибытія Ганнибала въ Россіи" (Шхонебекъ уже умеръ въ 1704 году), показываетъ, что въ этой причудѣ поставить близко отъ себя "арапа" была какая-то преднамѣренность. Чѣмъ-то это нравилось Петру; будто Петръ понималъ, что "арапская рожа произведетъ странное впечатлѣніе на всю картину". Въ этомъ есть какая-то особая острота начала русскаго XVIII вѣка, тяжелаго, строительнаго, но уже по своему пышнаго и причудливаго. Петръ остался вѣренъ до конца жизни своей экзотической затѣѣ -- усердно покровительствовать Ганнибалу. Онъ послалъ его въ Парижъ для науки (по другимъ извѣстіямъ арапъ былъ оставленъ въ Парижѣ Петромъ, бывшимъ тамъ въ 1717 году). Въ 1723 году вызвалъ его въ Россію и "поѣхалъ къ нему навстрѣчу съ Екатериной до 27 версты до Краснаго Села, сдѣлалъ его (22 лѣтъ) бомбардирской роты 1. Г. Преображенскаго полка, коего полка самъ Петръ былъ капитаномъ, капитанъ-лейтснантомъ, въ космъ чинѣ могъ онъ Государя всегда видѣть безъ доклада". Передъ самой смертью Петръ далъ приказъ выслать Ганнибалу въ Ригу, гдѣ тотъ былъ для поправки укрѣпленій, 2,000 голландскихъ дукатовъ, и на смертномъ одрѣ вспомнилъ о своемъ арапѣ: "Петръ умирая просилъ объ немъ свою наслѣдницу и Великую Княжну Елизавету дабы его какъ чужестранца"... (охраняли). Такова истинно-трогательная картина отношеній суроваго геніи Россіи къ Абраму Петровичу Ганнибалу; картина нисколько не преувеличенная и тонко угаданная Пушкинымъ въ "Арапе Петра Великаго".
Относительно жизни Ганнибала въ Парижѣ мы имѣемъ свѣдѣнія весьма скудныя. Сохранились письма Ганнибала въ Россію, къ кабинетъ-секретарю Макарову, но содержанію почти однородныя: всѣ наполнены жалобами на "нищету" и просьбами "не оставить въ такой бѣдности".
5 марта 1722 года Ганнибалъ пишетъ: "мы здѣсь всѣ въ долгу не отъ мотовства, но отъ бумажныхъ денегъ. Если бы не было здѣсь графа Мусинъ-Пушкина, то бъ умерли съ голоду".
Нѣмецкій біографъ сообщаетъ, что Ганнибалъ "окончилъ курсъ математическихъ наукъ подъ руководствомъ Belior, выпущенъ былъ оттуда офицеромъ артиллеріи, служилъ въ Гишпанской наслѣдственной войнѣ, капитаномъ артиллеріи былъ во всѣхъ походахъ, былъ употребляемъ въ копаніи минъ, раненъ въ голову въ одномъ подземномъ сраженіи и взятъ въ плѣнъ".
Мы не имѣемъ никакихъ прямыхъ указаніи, что Ганнибалъ жилъ той блестящей жизнью французскаго общества XVIII вѣка, о которой говоритъ Пушкинъ, но не имѣемъ никакихъ основаній считать эту главу "Арапа Петра Великаго" неправдоподобной. Ганнибалъ, но словамъ біографа, имѣлъ особую рекомендацію отъ Петра къ регенту, герцогу Орлеанскому; какъ знатный иностранецъ, онъ имѣлъ, вѣроятно, доступъ въ самые изысканные салоны Парижа. Кромѣ того мы имѣемъ изъ эпохи позднѣйшей, петербургской уже двѣ записочки Абрама Петровича къ какимъ-то "кронштадскимъ плутовкамъ"; сквозь тяжелую неуклюжесть штиля Петровскаго языка въ этихъ записочкахъ пробивается тонъ опытнаго въ амурныхъ дѣлахъ, жеманнаго и насмѣшливаго французскаго любезника. Приводимъ одну изъ этихъ записочекъ цѣликомъ:
"Комплиментъ не великъ, да жалобенъ, не много пишу, да много силы замыкаю.
Кокетка, плутовка, ярыжница, княжна Яковлевна, непостоянница, вѣтеръ, бѣшенная, колотовка, долго ли вамъ меня бранить, своего господина, доколѣ вамъ буду терпѣть невѣжество, происходящее изъ вашихъ устъ, аки изъ пропасти бездны морскаго, волю вамъ даю теперь до моего пріѣзду, прости моя Дарья Яковлевна, сударышня глупенькая, шалунья Филипьевна". (Шубинскій, Княгиня А. И. Волконская и ея друзья. "Историческій Вѣстникъ" 1904, No 12).