I.
Андрея Плетнева нельзя назвать красивым. Да и не об этом думаешь, глядя на него. Он высок ростом, худ. Суховатое, горбоносое лицо. Упрямый подбородок. Резкая линия губ под узкой полоской темных усов. Только глаза его красивы: неопределенного цвета, будто подернутые легкой дымкой, они кажутся близорукими. Но это впечатление сейчас же пропадает при более пристальном взгляде не в глубину их, которая скрыта от всех, как завесой, странной дымкой, а в острые огоньки, вспыхивающие по временам в этих глазах, огоньки, которых никогда не бывает у глаз близоруких.
Андрей окончил заграничный университет; зиму провел в Москве, а летом, отдыхая в Швейцарии, не успел вовремя до начала войны уехать, и застрял к большой своей досаде по ту сторону границы.
Как и многие русские, мечтающие скорее вырваться на родину, он переехал ближе к французской границе.
Дни шли, а желание уехать в Россию не только не осуществлялось, а, казалось, теряло даже свою остроту. Жизнь вошла в какие-то определенные рамки, нашла свою колею, и дни потянулись, похожие друг на друга, как близнецы, и полное онемение охватывало мысли и тело. Даже перестало казаться возможным, что когда-нибудь, что-нибудь изменится в этом стоячем болоте, в которое превратилась теперь жизнь.
Плетнев шел, глубоко задумавшись, мимо прекрасного здания городского театра с памятником на площади перед ним, не замечая окружающего, вошел в большой сад при бастионе. День выдался жаркий, в саду было много гуляющих, трещали птицы, но не радовало синее небо и яркие деревья, -- было тоскливо на душе, так бывает, когда долго и упорно ноет зуб.
Мысли тягучие возвращались все к одному и тому же.
Вспоминалась барышня, затерявшая в сутолоке переездов своего отца и без гроша денег -- вернее с двадцати пятью рублевой русской бумажкой, -- приехавшая в Швейцарию. Она не ела два дня, по ее словам и, наконец, догадалась прийти вчера к русскому консулу. Но не получило консульство еще денег, нуждающихся так много... И Андрей вспоминает снова, и снова бледное в веснушках некрасивое и жалкое лицо барышни, слезы на жидких голубых глазах.
Острая жалость ранит сердце. Андрей не любит жалеть, он и сейчас нетерпеливо передергивает плечами. Жалея, он неминуемо начинает раздражаться и на себя, и на предмет своей жалости. Он дал несчастной девушке немного денег -- у него был кой-какой запас даже французского золота и при очень скромной жизни ему могло хватить недели на три, много на месяц. Но что будет делать она дальше? Двадцати пяти русских рублей ей не разменяет никто. С самого начала войны в Швейцарии денежный вопрос стал острым -- началась, что называется, паника. Продавцы не хотели принимать в уплату даже швейцарских и французских бумажек. К ним присоединились содержатели отелей и гостиниц. На дверях кафе и ресторанов появилось объявление: "здесь бумажных денег не принимают".
Все бросились в банки менять кредитки на золото. Но банки одновременно меняли только ограниченное количество, о том же, чтобы разменять иностранные бумажки, не могло быть и разговора.