Плетнев снова досадливо вздергивает плечами.
Вот, наконец, и хорошо знакомая тихая, какая-то провинциальная улица. Скромный памятник какому-то скромному швейцарскому поэту. Маленькая русская церковь в каком-то совсем не русском палисаднике с клумбами роз и с французскими надписями на дощечках, запрещающими ходить по траве и рвать цветы, -- и, наконец, за углом русский флаг над дверями русского консульства.
Андрей привык к зрелищу, открывшемуся его глазам, но всякого другого оно повергло бы в некоторое недоумение.
На лестнице, ведущей к входной двери, сидели люди разного пола и возраста и оживленно беседовали, будто в каком-то светском салоне; несколько человек уселись и просто на выступе дома вдоль улицы.
Но удивился и Андрей. Удивился непривычному оживлению, царившему здесь, и сразу понял, что случилось нечто не совсем каждодневное.
Его приветствовали радостные крики. Он успел не только познакомиться (здесь все были знакомы), но даже и сдружиться с некоторыми. Вот Ася Яковлева с братом Аркашей совсем молоденьким студентом, вот поляк Змигульский...
-- Отлично, что пришли, Андрей Петрович, идите скорее в консульство, там обещают пароход...
-- Какой пароход?
-- Даровой... деньги платить по прибытию... Через Бриндизи... две недели... Член Государственной Думы... -- кричали со всех сторон.
Андрей прошел в вестибюль. Тут тоже стояли и сидели группами люди. Все веселы, оживлены, и он с удивлением смотрит на их всегда такие озабоченные и хмурые в последнее время лица. Даже бедная барышня, потерявшая отца, разрумянилась от оживления.