Странное спокойствие, даже какое-то успокоение овладевало душой, хотелось только после этой томительной ночи лечь, протянуться, заснуть.
-- Вот так вам будет удобнее, сударыня, -- рыжебородый нагнулся к Раисе Александровне и подложил ей сбоку мягкую свою сумку. Правда, стало теплее, мягче и удобнее.
Поезд шел, тусклая занималась заря сумрачного дня, и Раиса Александровна, закрывая глаза, видела веселое смуглое лицо солдата, произносящего речь с крыши вагона, и лицо было это такое и знакомое и чужое, то приближалось, то уплывало.
"Андрей!" шептала Раиса Александровна и открывала глаза.
Напротив сидела девочка-подросток, заплетала тоненькую косичку и тихонько напевала: "Франция, милая Франция, за нее мы сражаться идем..."
Еще вчера на вокзале сказали, что в Париж поезд придет в шесть часов вечера, поэтому Раиса Александровна готовилась провести в вагоне еще целый день. Налила из флакончика на платок одеколону, вытерла им лицо, потом вспомнила, что не ела со вчерашнего завтрака и расстегнула корзинку madame Вернье.
-- Вы проголодались, сударыня, вы так были бледны. Вероятно, чем-нибудь расстроены... -- говорил рыжебородый господин все с той же простодушной улыбкой, с какой он сообщал, что завтра будет сражаться.
Чтобы что-нибудь ответить, Раиса Александровна спросила:
-- Вы не знаете, когда мы приедем в Париж?
-- Да через четверть часа, как раз к утреннему кофе, -- сказал господин.