Только по мѣрѣ того, какъ весеннее солнце, оттаивая замерзшія окна, пробиралось въ хижину, мало-по-малу возвращались силы Ваѳилу. Однако, слабость зимней болѣзни не скоро покинула хрупкое тѣло юноши, такъ что праздникъ Адониса былъ для Ваѳила тоже первымъ возвращеніемъ.
Деплій, бывавшій даже за моремъ, взялся устроить въ этотъ годъ весенній праздникъ по городскому обычаю. Ему пришла счастливая мысль поручить роль воскресшаго бога Ваѳила. Бѣлокурая Амариллисъ изображала радостную Киприду. Двѣнадцать дѣвушекъ, самыхъ прекрасныхъ, всѣ въ цвѣтахъ и новыхъ яркихъ туникахъ, несли носилки, на которыхъ возлежалъ возвращенный Адонисъ. Съ радостными восклицаніями бросилась, какъ львица, Киприда навстрѣчу юному любовнику, а онъ, нѣжный и хрупкій, ожидалъ ее съ томной улыбкой, покорно отдавая свое тѣло страстнымъ ласкамъ перваго свиданья послѣ долгой разлуки.
Трепетъ наполнялъ души зрителей, ибо оба были прекрасны и настолько подходили къ своимъ ролямъ, что нельзя было даже повѣрить, будто все происходившее только пустое притворство искусныхъ актеровъ.
Пестрымъ вѣнкомъ окружая Ваѳила, одѣвали дѣвушки его въ праздничныя, вышитыя золотомъ одежды, украшали волосы цвѣтами, умащали. руки и ноги благовонными мазями.
Длинное шествіе пастуховъ и пастушекъ проходило мимо высокаго ложа, на которомъ въ цвѣтахъ, окруженные своей прекрасною свитой, возлежали Киприда и Адонисъ, и онъ, улыбаясь всѣмъ безразлично, привѣтливо срывалъ бѣлыя и красныя розы и, прикоснувшись къ нимъ губами, бросалъ ихъ внизъ проходившимъ дѣвушкамъ; а она, палимая страстью и ревностыо, обнимала его колѣни, цѣловала руки, глядѣлась съ мольбой въ его ласковые, невѣрные глаза.
Съ той же нѣжной улыбкой, что была для всѣхъ, утѣшалъ богиню коварный любовникъ и, какъ бы лаская, закрывалъ ей глаза своими розовыми ладонями, а въ это время измѣнчивыя уста уже дарили поцѣлуи соперницѣ. Всѣ дѣвушки покинули своихъ возлюбленныхъ и каждая старалась хоть на мигъ владѣть улыбкой Адониса, лаской его надушенныхъ рукъ, нѣжнымъ, какъ прикосновеніе лепестка розы, поцѣлуемъ. Тщетны были слезы и мольбы Киприды, и она смирилась. Отошла грубая ревность отъ ложа прекраснаго.
Наконецъ, досталъ Ваѳилъ изъ складокъ одежды свои флейты и, выпрямившись, заигралъ, и начались танцы, то тихіе и стыдливые, то быстрые и сладострастные, смотря по тому, какіе звуки рождались подъ искусными пальцами.
Глава IV.
Съ неодобреніемъ замѣчалъ Біонъ перемѣну, происшедшую въ его названномъ сынѣ. Будто томимый какимъ-то ожиданіемъ, часто безъ цѣли, бродилъ Ваѳилъ по лугамъ, и взглядъ его сдѣлался разсѣянъ. Вяло брался за привычную работу, только побуждаемый взоромъ, а иногда даже гнѣвнымъ словомъ старика, чего прежде никогда не случалось, и, пользуясь первымъ предлогомъ, бросалъ ее съ отвращеніемъ. Въ самый жаръ уходилъ купаться къ ручыо и долго, уже снявши одежды, лежалъ на сухомъ пескѣ, обжигаемый страстнымъ солнцемъ. И какъ бы въ первый разъ замѣчая свое тѣло, съ удивленіемъ и радостью заглядывалъ въ спокойную поверхность ручья, покорно принимавшую отраженіе; сначала стройныя, тонкія ноги, потомъ гибкое тѣло съ узкой, почти дѣтской грудью; слабыя безъ мускуловъ руки, и, наконецъ, прекрасное лицо съ томнымъ взглядомъ сѣрыхъ глазъ, нѣжнымъ ртомъ, спутанными кудрями, плѣнительное и влекущее, смущенное и вѣчно лукавое.
Долго, какъ зачарованный, любовался Ваѳилъ самъ собою, и когда, освѣживъ разгоряченное тѣло въ тихихъ волнахъ, онъ ложился опять на песокъ, опершись локтями, дѣлалось грустно, и, взявъ свои флейты, онъ игралъ на нихъ томныя и свѣтлыя пѣсни, смутно о чемъ-то мечтая.