Вот когда утром на перевязку носили, больно было и страшно.
Колька зубы сжимал, глаза закрывал, но иногда не выдержит и закричит, завоет. Сестра успокаивает, стыдит:
— Какой же ты герой, если таких пустяков выдержать не можешь!
Хорошие пустяки, нечего сказать; когда начнут отдирать с живым мясом бинт, а потом палочкой жгут, жгут, мочи нет!
Наконец, доктор позволил сидеть, а потом и ходить. Ноги будто чужие, не слушаются, так и подгибаются, — все кругом хохочут на Кольку, как он, держась за койки, к столу пробирается.
Стал Колька сначала в своей комнате бродить, а потом и в соседнюю выполз и на лестницу, и в сад.
На второй день все уже разузнал, — как дома, — и на кухню забрался.
Сидел как-то Колька с другими ранеными на дворе на солнышке; вспоминали — где, кому, в каких оказиях быть приходилось. Колька от других не отставал, тоже есть чего порассказать, немало случаев с ним приключалось. Подъехали к воротам повозки, забегали сестры и санитары, доктор на крыльцо вышел.
— Новых привезли, — разнеслось среди раненых, и все заковыляли к воротам посмотреть новичков, может, кого знакомых встретишь.
Пошел и Колька.