Сначала слабых снимали и на носилках несли, потом стали выгружать тех, что сами идти могут. Мелькают в глазах бледные лица, повязки, костыли, — вдруг рыжая борода, такая знакомая!

Колька замер, рот открыл, — вспомнить не может, кто же это.

Отец!

Не поверил сразу — сколько раз ошибался! Опять отросла рыжая борода, брови кудластые рыжие, похудел, почернел, рука на перевязи.

Он, он!

Вдруг глаза его на Кольке остановились, губами пожевал, брови нахмурил.

— Неужто, Колька! — сказал, — и голос оборвался.

А Колька тоже молчит, так долго ждал этой минуты встречи, и не знает, что сделать, что сказать.

— Как же ты тут объявился, бегун! — Не то удивляется, не то сердится отец: — Мать писала, что убег. Хорошо ли это!

— Он — раненый, геройский паренек, в плену был, — загудели со всех сторон раненые, заахали, заудивлялись.