Помост увешан флагами, украшен зеленью, много на помосте людей, все больше в серых солдатских шинелях. Кричат они тем, что проходят мимо, машут руками и фуражками, поздравляют с праздником, что-то о войне слышит Колька, о врагах, а внизу уже не пешие, а конные едут с винтовками и красивыми красными знаменами.
Один с помоста такой усатый, в очках, громким голосом речь говорит:
— Вот — дети, наше прекрасное будущее. Если мы не доживем, они придут нам на смену.
Рукой на ребячьи автомобили взмахнул, и вся площадь заревела, заклокотала, замелькали вверх шапки, флаги, платки.
Неужели это все в их честь, ребятишек Лукьяновских, Варваринских, Козихинских и других прочих, которых только за вихры драли и в угол ставили.
Неужели это на них тысячи глаз сейчас смотрят.
Кольке даже как-то неловко стало, съежился, за Катину спину нагнулся, и в носу щекотно — как бы не зареветь.
А Костя Трунин — ничего, фуражкой машет и «ура!» кричит. Катя тоже кричит тоненьким, таким жалобным голоском, как котенок мяучит.
Колька приободрился, выглянул, — шагают мимо них новые и новые ряды в солдатских шинелях, что-то кричат им, улыбаются, руками машут.
Нагнулся Колька за край автомобиля, смотрит пристально. Вдруг в рядах мелькнула рыжая борода подстриженная и улыбка такая знакомая. Не сразу опомнился — отец. А может, огляделся. Хотел прыгнуть, совсем изогнулся, туда вниз бы к нему, в серые ряды, зашагать бы в ногу, раз, два, раз, два, под развевающимся гордо красным знаменем.