Колька забился в самый угол под нижнюю нару, носом к стенке, даже с Костей попрощаться забыл, а тот что-то еще крикнул и убежал.
Долго в темноте лежал Колька, ноги и руки заныли.
Наконец стали собираться в вагон красноармейцы, громко разговаривали, смеялись, за кипятком бегали, на гармониках заиграли, совсем не страшно сделалось, только бы не заметили.
Долго еще поезд стоял неподвижно, казалось никогда не тронется.
Кто-то по платформе пробежал, закричал:
— На места, товарищи. Сейчас трогаем. Крути, Гаврила.
И правда, будто, закрутил кто-то. жалобно свистнул паровоз, задергался вагон — поехали.
— Прощай Москва, мать, Катя, все ребятишки и малыши. Прощайте…
Лежал в темном углу Колька, и так сильно сердце бьется, хоть руками его держи, а то услышат, еще, хорошо, что колеса сильнее сердца стучат, тик, так, тик, тик, тук, тук, поехали, поехали, поехали, на войну, на войну, на панов, к отцу…