Страшно и стыдно сделалось — так бы и убежал за тридевять земель, только бы не выходить сейчас на освещенную ярко сцену, да и забыл, казалось, вдруг все, что должен он представить.
Прибежала Диночка мальчиком матросиком, посмотрела на Кольку, скорчила презрительную гримаску.
Кончил рассказывать что-то смешное Исаак.
— Сейчас нам, — прошептал Мотька, а Колька ничего уже не понимал, вспотел от страха и все забыл.
— Не зевай, приготовься! — крикнул Мотька и вдруг скрылся.
Слышит Колька чей-то чужой незнакомый голос. Неужели это Мотька говорит?
— Сейчас, почтенная публика, я покажу вам живого медвежонка, настоящего, дикого, оттуда из России, от большевиков; он смирный. но когда рассердится, может укусить и очень больно. Вы его лучше не сердите. Ну-ка, Мишка, лезь, да ну же. Мишенька!
У Кольки будто ноги и руки отнялись— не может двигаться, помнит, что надо зарычать и кувырком выкатиться, а шевельнуться сил нет; убежать, так тоже не убежишь, сидит на корточках и застыл.
Слышит Мотькин голос; наконец, его шепот злой уже совсем близко.
— Да ну же, шевелись!