Пошли потише, вполголоса разговаривали, друг другу рассказывали, что за это время каждому пришлось пережить, наговориться не могли досыта.
Рассказывал дядя Вас, как бежать удалось.
— Попросил я конвойного на реку отвести, порты и рубаху постирать, пайку хлеба ему за это отдал. Ну, пошли. Я разделся, стирать стал, а он посвистывает да меня поторапливает. Я время выбрал, в обе руки песку набрал, да прямо ему в рожу, так все глаза и засыпал, а сам бух в воду. Я плавать под водой здорово могу, во флоте, когда служил, нас обучали. Пока он глаза протер и из револьвера в воду бухать начал, я уж далеко был. Побежал он в лагерь за конвойными, а я дальше и дальше, на тот берег уплыл, под корягу в камыши забрался. Они и по берегу, и в лодке с шестами, до самого вечера шарили, да так ни с чем и ушли. Ночью выбрался и к вам прибежал. Дело простое. Не горюй, парень. Придет еще наш день. Будет наше красное знамя на всех дворцах развеваться.
У Кольки дрожало все внутри от радости и волнения. Верил, знал, что так будет, что не даром все муки и страдания.
Рассвело, но день был облачный, не жаркий, от полей и лесков прохладой несло, идти легко, а главное — свобода, свобода, хотя и много еще впереди опасностей.
Вошли в деревню. Колька стукал под окнами хат и затягивал свою песенку:
— Подайте, добрые люди, слепенькому, убогому.
Нигде не подавали, деревня была бедная, напуганная, только рукой досадливо махали, в деревне стояли польские солдаты.
Но Колька не ленился у каждой хаты петь свою песенку и низко кланяться, так дядя Вас велел, милостыни им не нужно было, в мешке лежала еще краюха, положенная Диночкой, но для отвода глаз нужно было представляться настоящими нищими, и Колька ловко представлялся, лучше даже чем в палатке представлял перед публикой медвежонка.
Одна старуха сжалилась, сунула кусок твердого, как камень, черного хлеба, и Кольке даже стыдно стало — им ведь хлеба не нужно, а у старухи, может, последний.