"Да, дядя, думала",-- тихо сказала Катя.
"Ну вотъ видишь, думать не надо. Еще придетъ все. Но если бы, Катечка, тебѣ было бы что-нибудь очень трудно, приходи ко мнѣ. Многіе говорятъ, что я не умѣлъ устроить своей жизни. Но, можетъ быть, лучше многихъ устроителей я знаю, какъ радостно, страшно, мучительно и прекрасно жить и любить".
"Что, устала, Катечка?" -- спросила безпокойно 'Марія Константиновна, подходя со своимъ кавалеромъ.
"Нѣтъ, жарко только очень. Вотъ выкупаться-бы", -- отвѣтила Катя, вставая и стараясь улыбнуться.
"Ну, что же, купайтесь, барышни, въ озерѣ, а мы старички поищемъ грибовъ. Не правда ли, Аглая Михайловна, рыжичковъ въ сметанѣ, хорошо?" -- засмѣялся
Корчагинъ, придавая словамъ своимъ тонкій, хотя и не совсѣмъ понятный, видъ двусмысленности.
Аглая Михайловна сурово отвернулась и прошла съ покорнымъ Андроновымъ впередъ, за ними Марія Константиновна съ Корчагинымъ и сзади медленно пошли Катя и дядя Володя.
За густымъ березнякомъ какъ-то вдругъ открылось большое, точно полное блюдечко, озеро. Низкіе лѣсные берега его заросли осокой и камышами; вода тихо плескалась на желтомъ пескѣ, переливаясь мягкими складками, будто голубой съ розовымъ шелкъ.
Тетя Аглая распаковывала свои корзины. Дѣти таскали хворостъ для костра.
Дядя Володя легъ въ траву, закинувъ руки за голову, и лежалъ неподвижно.