"Алеша, вамъ водить",-- запятнавъ его, закричала Соня.Всѣ бросились вразсыпную, и волей-неволей Алеша былъ принужденъ бѣжать за ними.
Проводивъ глазами мелькавшую въ кустахъ красную Алешину рубашку, Катя тихо спросила:
"Дядя Володя, вы влюблены въ кого нибудь?"
"Что ты, Катенька, развѣ мы играемъ въ фанты и тебѣ досталась роль исповѣдника? Впрочемъ, увы, я думаю, мои исторіи, несмотря на малую поучительность, извѣстны всегда всѣмъ",-- отвѣтилъ Владиміръ Константиновичъ, улыбаясь.
"Вы можете говорить объ этомъ смѣясь. Это такъ страшно," -- вздрогнувъ, будто отъ какой-то мысли, сказала Катя.
"Да, это страшно и таинственно",-- серьезно заговорилъ Владиміръ Константиновичъ. "Тебѣ еще рано думать объ этомъ. А потомъ ты узнаешь, что можно улыбаться, быть счастливѣе всѣхъ на свѣтѣ и черезъ минуту убить себя, и все изъ-за любви".
"Почему же такъ страшно?" -- прошептала Катя тоскливо.
"Не нужно думать, главное не надо думать. Все придетъ, когда будетъ нужно; все будетъ легко и радостно, хотя и страшно. Грѣхъ и мучительство только въ одномъ, когда Афродита небесная не соединяется съ земной. Когда же любишь человѣка всего, и улыбку его, и слова, и походку, и мысли, и тѣло, когда нѣтъ тягости одного только плотского влеченія и вмѣстѣ съ тѣмъ безстрастія про. стой дружбы, тогда все легко и чисто". Такъ говорилъ Владиміръ Константиновичъ, задумавшись, будто про себя. Катя, затаивъ дыханіе, слушала.
Солнце низко склонилось къ березовой рощѣ, на опушкѣ которой они сидѣли; въ кустахъ мелькали рубашки мальчиковъ и красная -- Алешина, слышался веселый смѣхъ. По дорогѣ медленно и торжественно выступали Марія Константиновна подъ руку съ Корчагинымъ и тетя Аглая съ Андроновымъ.
"Что это я расфилософствовался и совсѣмъ некстати? Впрочемъ, ты вѣдь почти взрослая, Катечка, и навѣрно сама много думала объ этомъ. Да?" -- спросилъ Владиміръ Константиновичъ, выходя изъ своей задумчивости.