Въ послѣдній разъ мелькнуло въ глазахъ Алешиныхъ синѣвшее озеро, далекая красная крыша усадьбы, что-то вспомнилось, хотѣлъ онъ оттолкнуть крѣпко прижавшуюся къ нему всѣмъ тѣломъ Лизу, но вмѣсто того самъ прижался къ ней еще ближе.
Было жарко и тихо; сладко пахло мятой, медомъ и яблоками.
"Батюшка ѣдетъ. Вотъ попались бы",-- зашептала Лизка, и быстро, какъ кошка, вскочивъ, поправила юбку и сбившіеся волосы.
"Оправься баринъ, а я побѣгу самоваръ ставить. Прощай, миленькій, красавчикъ мой. Ужо еще". Жадными сильными губами она поцѣловала Алешу и, что-то напѣвая, побѣжала къ дому, мелькая между яблонями желтой юбкой и розовой кофтой.
Алеша такъ и остался сидѣть въ растерзанномъ видѣ; голова была тяжелая и мутная, во рту пересохло. Машинально взялъ онъ закусанное, поданное давеча Лизкой сладкое яблоко и лѣниво жевалъ его. Севастьянычъ быстро приближался на своей душегубкѣ и что-то кричалъ привѣтственно. Алеша всталъ, нашелъ кушакъ, завалившійся въ траву, привелъ себя въ порядокъ и пошелъ къ озеру.
"Заработались, баринокъ? вишь, вспотѣлъ даже. Ничего, воздухъ у насъ легкій, пользительный",-- говорилъ ласково Севастьянычъ, привязывая лодку.
"Ну, теперь идемъ чай пить. Съ устатку, это хорошо".
Пили чай въ душной свѣтлой горницѣ. Севастьянычъ угощалъ медомъ и длинно разсказывалъ что-то. Въ окна блестѣло солнце и синее озеро между деревьевъ. Яблоки были на столѣ, кучей въ углу, свѣшивались въ окно, приготовленныя для сушки лежали на лужкѣ передъ домомъ. Лизка, стуча пятками, прислуживала быстро и скромно и только, выходя въ сѣни, мурлыкала: "Милокъ мой ненаглядненькій, сладкій какъ леденчикъ". Алешѣ было стыдно и жарко.
Вару не оказалось и у Севастьяныча.
"Ахъ, грѣхъ какой, совсѣмъ изъ головы вонъ. Ужъ ты, Алексѣй Дмитріевичъ, прости ради Христа. Придется еще разъ тебѣ къ намъ въ гости пріѣхать. Пироговъ съ медомъ напечемъ, угостимъ тебя за хлопоты",-- говорилъ онъ Алешѣ, обрадовавшемуся, что можно ѣхать домой.