"Аполлонъ", No 12, 1910
АЛЕКСАНДРИНСКІЙ
Возобновленіе Мольеровскаго "Донъ-Жуана" въ постановкѣ Вс. Эм. Мейерхольда съ декораціями А. Я. Головина -- выдающееся театральное событіе.
Конечно, есть очень много печальнаго для современной драматургіи въ томъ, что ни одна изъ десятка премьеръ-пьесъ авторовъ современныхъ не можетъ сравниться съ "премьерой" Мольеровской комедіи. Но зато какое торжество театра, какую силу талантливости, вкуса, блестящей фантазіи показали художники сцены, сумѣвшіе изъ старинной комедіи создать зрѣлище незабываемое и, въ концѣ концовъ, новое...
Я говорю "новое", потому что, хотя въ замыселъ постановки и входило дать нѣкоторое возсозданіе подлиннаго театра Мольера, но этотъ спектакль вовсе не былъ нагляднымъ урокомъ по исторіи театра (что такъ отлично сдѣлалъ нѣсколько лѣтъ назадъ "Старинный театръ"); спектакль этотъ былъ настоящимъ спектаклемъ современнаго театра. Была фантазія и совершенство современнаго художника, создавшаго пышное великолѣпіе, какое, можетъ быть, не снилось ни Людовику XIV, ни его актерамъ. Это былъ не сухой музейный историзмъ, а яркое мечтаніе о прошломъ, изысканная фантастика, въ которой подлинное сливалось съ вымысломъ нераздѣльно. Только ворчливый педантъ могъ бы, не отдаваясь очарованію непосредственной красоты и граціозной веселости этого вечера, рѣшать, соблюдена ли "историческая точность", или нѣтъ. Власть этихъ сладкихъ чаръ начиналась еще до начала спектакля... Знакомый, привычный залъ Александринскаго театра неузнаваемъ. Занавѣса нѣтъ; сцена придвинута къ зрителямъ. Пышныя декораціи Головина такъ удачно сочетаются по краскамъ съ бархатомъ и золотомъ, украшающимъ зрительную залу, что сцена кажется естественнымъ продолженіемъ зала, или, вѣрнѣе, весь театръ кажется такимъ же фантастически-великолѣпнымъ заломъ, какъ то, въ которое превращена сцена. Первыми на сценѣ показываются веселые ливрейные арапчата, которые зажигаютъ желтыя свѣчи въ люстрахъ и высокихъ подсвѣчникахъ; обходятъ сцену съ дымящейся курильницей; возвѣщаютъ антракты; собираютъ разбросанныя вещи, прислуживаютъ персонажамъ комедіи...
Вотъ выбѣгаетъ одинъ изъ нихъ и звонкомъ объявляетъ начало;два другихъ отдернули заднюю гобеленевую занавѣсь, скрывающую декораціи. Суфлеры въ зеленыхъ кафтанахъ, съ толстыми фоліантами прошли на свои мѣста за боковыя кулисы и отдернули занавѣсочки. На сцену выходитъ Варламовъ-Сганарель.
Любопытный и тревожный возникалъ вопросъ: сумѣютъ ли актеры не нарушить очарованія стильности, данной художникомъ и режиссеромъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ -- преодолѣть обстановку, лично оживить эти роскошные холсты своей игрой? -- мнѣ кажется, что это удалось имъ въ значительной мѣрѣ. Комедія Мольера была не только показана, но и разыграна.
Былъ живой Сганарель, воплощенный изумительнымъ талантомъ Варламова, поражавшаго неутомимой своей веселостью и тонкой чуткостью ко всему тому новому и для него необычайному, что требовала эта постановка.
Былъ и Донъ-Жуанъ (г. Юрьевъ), не тотъ съ оттѣнкомъ философическаго демонизма Жуанъ Байрона и А. Толстого, образъ котораго сталъ привычнымъ до банальности, а веселый Донъ-Жуанъ французской комедіи, блестящій, беззаботный повѣса, по-дѣтски отважный, по-дѣтски преступный, чуть-чуть смахивающій на версальскаго любезника, но почти фантастическій по какой-то очаровательной легкости.
Хорошъ былъ Юр. Озаровскій въ роли крестьянина Пьеро. Роль доньи Эльвиры оказалась не по силамъ г-жѣ Коваленской.