A вотъ ѣдетъ какой-нибудь интеллигентъ по Волгѣ и не чувствуетъ ни красоты, ни трогательности святыхъ этихъ мѣстъ, a знаетъ только одно: что въ городахъ этихъ царятъ произволъ и мракобѣсіе; что нѣтъ водопроводовъ и канализаціи и отъ этого эпидеміи; что купцы обираютъ и тиранствуютъ и т. д. Вотъ такъ приблизительно поступилъ и Художественный театръ. Конечно, много злого и страшнаго зналъ и Островскій въ этомъ темномъ царствѣ, но смѣхомъ громкимъ и очистительнымъ побѣждалъ онъ всѣ химеры и ужасы Крутицкихъ, Глумовыхъ, Мамаевыхъ. Да, наконецъ, неужели для насъ, такъ далеко отошедшихъ уже отъ этого царства, Островскій имѣетъ единственное значеніе обличителя нравовъ; неужели мы не почувствуемъ въ немъ истиннаго художника; въ картинахъ, раскрываемыхъ имъ, не разглядимъ вѣчнаго, трогательнаго и подлиннаго; въ этихъ смѣшныхъ чудакахъ и чудихахъ увидимъ не только обличаемыхъ и осмѣиваемыхъ современниковъ автора-гражданина, но и прихотливую фантазію художника.
Вмѣсто веселой, хотя и сатирической, комедіи, Художественный театръ устроилъ тяжелую, пропитанную желчью, трагедію. Страшны были и этотъ маніакъ Крутицкій, и Глумовъ, и эта ужасная, дергающая по нервамъ своими истерическими взвизгиваніями кликуша Манефа; какъ тяжела и груба была сцена, когда Глумовъ признается въ притворной любви Мамаевой. Отвратительные поцѣлуи безъ любви, тягостное обладаніе безъ желанія, мучительное и кощунственное притворство -- вотъ на что намекала эта сцена, которую въ Александринкѣ съ такой веселой и легкой граціей ведутъ Савина и Аполлонскій, воскрешая стиль благородной классической комедіи.
Постановка "Ѳеодора Іоанновича" показалась мнѣ нѣсколько блѣдной и скучной. Нѣкоторые исполнители были просто слабы; такъ, Ирина, княжна. Годуновъ (Вишневскій) былъ очень посредственно-обыченъ. Умная, сдержанная, но какая-то вялая игра Москвина лишала трагедію всякаго подъема. Наконецъ, эти паузы, полутона. Вмѣсто напряженія приближающейся смуты, набатовъ, заговоровъ, преступленій -- опять чеховская тоска, безнадежное, покорное отчаяніе; эти, въ противность исторической правдоподобности, оставленные совершенно одни на паперти собора (даже рынды ушли) скорбные царь и царица -- все это очень обезцвѣтило трагедію Толстого. Опасно и безцѣльно сейчасъ дѣлать какіе-либо общіе выводы о "Художественномъ театрѣ". Можетъ быть, эти сильные волей и упорствомъ въ достиженіяхъ мастера захотятъ и сумѣютъ измѣниться, показать намъ другое свое лицо (развѣ за это время быстрыхъ событій не измѣнились всѣ лица?). Не даромъ же они грезятъ какой-то фантастически-новой постановкой "Гамлета", пытались поставить совершенно по новому "Синюю птицу", "Жизнь человѣка", "Драму жизни". Но, можетъ быть, многимъ и главное имъ самимъ дорогъ и нуженъ именно вотъ этотъ хмурый чеховскій театръ; живой и по своему прекрасный анахронизмъ такихъ далекихъ уже 90-хъ годовъ.
Вѣдь поистинѣ трогательны эти слова Станиславскаго (та же бесѣда y Дризена) о высшемъ волненіи и удовлетвореніи, когда изъ далекихъ медвѣжьихъ угловъ шлютъ имъ благодарственныя письма, когда онъ узналъ о томъ, какъ нѣсколько сельскихъ учительницъ, три года лелѣявшія мечту о театрѣ, на скопленныя деньги пріѣхали въ Москву нарочно посмотрѣть "Художественный театръ" и какъ во время перваго же дѣйствія волненіе ихъ было такъ велико, что онѣ разрыдались и принуждены были уйти изъ зрительнаго зала. Можетъ быть, и слѣдуетъ считать это доказательствомъ правильности пути театра... Но намъ эти умилительныя, прекрасныя слезы учительницъ кажутся еще недостаточнымъ эстетическимъ оправданіемъ.
"Аполлонъ", No 8, 1910