"Художественники" порвали съ традиціями театра.
Гордо, и до извѣстной степени имѣя на то право, объявилъ Станиславскій (послѣдняя бесѣда на собраніи y бар. Дризена), что онъ ненавидитъ театръ и хочетъ только жизни.
Актеръ, надѣвая маску условной обманной театральности, въ костюмѣ Гамлета -- сегодня трагическій датскій принцъ, завтра веселый плутъ Скапенъ, потомъ Донъ-Жуанъ или герой Ибсена, духъ его свободенъ, лицо подъ маской. Если онъ талантливъ, онъ сумѣетъ обмануть простодушнаго зрителя, можетъ быть, даже самъ обманется на минуту, и красныя, традиціонныя кулисы чудесно превратятся въ сады Армиды.
Не таковъ "Художественный театръ". Ему показалась слишкомъ малой обманная минутная власть королей въ картонныхъ коронахъ, доблесть рыцарей съ деревянными мечами. Большей власти и большаго подвига захотѣлъ онъ. Упорной работой, магіей многихъ талантовъ добился онъ желаннаго. Не маски, a подлинныя лица увидѣли мы,-- лица дяди Вани, Чанки, Треплева, Гаева.
Съ тѣхъ поръ оживленныя чудесной силою эти скорбныя, печальныя тѣни уже не покидаютъ "Художественный театръ"; подлинная безвыходная тоска отцвѣтающаго "Вишневаго сада", осенней скуки, когда всѣ ужъ уѣхали, эта скорбь безвременья, еще многими не превзойденная, нависла надъ ними. Что бы они ни дѣлали, кого бы они ни играли, безнадежно-грустное, некрасивое лицо чеховскаго тоскующаго интеллигента остается неизмѣннымъ подъ всѣми эпохами и стилями, a вѣдь притворяться они не умѣютъ и не хотятъ. Лучшая за этотъ годъ постановка -- "Мѣсяцъ въ деревнѣ", но и она совсѣмъ не то, что мы знаемъ и любимъ въ Тургеневской комедіи.
У Тургенева лѣтнее утро, праздничное, чуть-чуть истомное отъ предчувствія грозы, но радостное и лѣнивое, какъ радостна и лѣнива эта жизнь въ просторной, свѣтлой усадьбѣ, когда небо такъ ярко съ барашками облаковъ, когда въ саду поютъ пѣсни, сбирая малину, a въ прохладной комнатѣ раскладываютъ пасьянсы, и Ракитинъ читаетъ французскій романъ Натальѣ Петровнѣ, нѣжными шелками вышивающей тонкій узоръ. Быстро надвинулась быстрая лѣтняя гроза; сверкнула въ окно молнія; ударилъ громъ; вспыхнула угасающая страсть въ Натальѣ Петровнѣ; первый разъ закружилась томно голова, и забилось непонятнымъ волненіемъ сердце Вѣрочки.
Печально, нѣсколько смѣшно даже кончается этотъ лѣтній романъ. Но быстро и безслѣдно прошла гроза; все опять успокоилось въ чинной, свѣтлой усадьбѣ; пролежала съ мигренью нѣсколько часовъ Наталья Петровна, смахнула двѣ-три слезинки, и опять Ракитинъ читаетъ ей французскій романъ и опять она смотритъ спокойно и ласково на стараго друга. A Вѣрочка, та станетъ блѣднѣе, печальнѣе, той блѣдностью и печалью, въ которыхъ все очарованіе этихъ блѣдныхъ, печальныхъ дѣвушекъ Тургенева.
Тонкая, едва уловимая грусть разлита въ этой нѣжной и граціозной комедіи, но заламывать руки, сжимать зубы развѣ было бы къ лицу этому слегка чопорному и старомодному барину, улыбкой эстета-скептика скрывающему боль, Ракитину, a вмѣстѣ съ нимъ и самому Ивану Сергѣевичу. Превосходныя декораціи и костюмы Добужинскаго, отличная игра актеровъ передавали съ послѣдней точностью эпоху, весь бытъ Тургеневской усадьбы, но атмосфера, но духъ были иными.
Такъ душно, безрадостно, сумрачно было въ этихъ свѣтлыхъ комнатахъ. Нѣтъ, это не усадьба Тургенева, гдѣ все еще живо, гдѣ никакія горести на заставятъ потускнѣть это радостное утреннее солнце, нѣтъ, это усадьба -- все та же, все та же печальная усадьба послѣднихъ владѣтелей "Вишневаго сада", гдѣ всѣ обречены на безысходную тоску, гдѣ эта роковая любовь къ заѣзжему студенту, предсмертный трепетъ, послѣ котораго тишина, всѣ уѣхали, и больше ужъ не будетъ веселаго смѣха, громкой пѣсни въ проданномъ на срубъ паркѣ. Потому-то такъ злы, карикатурны были эти, добродушно-насмѣшливыя -- у Тургенева, сцены между докторомъ и гувернанткой: потому-то Вѣрочка и Бѣляевъ ни на минуту не заразились весельемъ привольной деревенской жизни и, даже привязывая хвостъ змѣю, дѣлали зловѣщія, унылыя паузы; потому-то Наталья Петровна была только страдающей, почти отвратительной въ своей злой полустарческой страсти и ни разу не показала намъ другого лика, лика холодной и недоступной очаровательницы, прекрасной дамы, которой всю жизнь оставался вѣренъ Ракитинъ-Тургеневъ.
Еще менѣе удачной была вторая постановка: "На всякаго мудреца довольно простоты". Я не знаю, можно ли и какъ именно можно реставрировать сейчасъ Островскаго. Вѣдь когда играютъ Островскаго въ Александринкѣ, тамъ старые и отличные актеры относятся къ нему не какъ къ реставраціи, a какъ къ современности, гдѣ все для нихъ просто, ясно и близко. И въ ихъ простодушномъ толкованіи -- Островскій дорогъ намъ своей ясностью и простотой, какъ воспоминанія дѣтства, какъ разсказы старой няни о какой-то милой и хорошо знакомой и вмѣстѣ уже чужой жизни, дорогъ намъ, какъ Волга съ ея старинными городами въ яблоновыхъ садахъ, монастырями, купеческимъ укладомъ жизни, въ крѣпкихъ домахъ за высокими заборами.