-- Дорогая госпожа, -- сказалъ я, не покидая порога, -- я пришелъ только просить васъ подарить мнѣ первый вашъ взглядъ сегодня.
-- Ваша скромность дѣлаетъ вамъ честь, -- со смѣхомъ воскликнула она, оборачивая ко мнѣ свое еще не нарумяненное, блѣдное лицо. -- Впрочемъ, ее можно объяснить и вашимъ возрастомъ. Вашъ гувернеръ не ждетъ ли васъ у воротъ?
Въ первый разъ видѣлъ я ее такъ близко послѣ первой нашей встрѣчи, и никогда ея красота не приводила меня въ такое волненіе, какъ сегодня. Ея золотистые волосы, небрежно перехваченные лентой, придавали ей видъ особой трогательности и невинности. Нѣсколько сухія, тонкія черты лица поражали почти дѣтской чистотой. Явная насмѣшка въ ея словахъ заставляла меня то блѣднѣть, то краснѣть, что къ счастыо еще не было замѣтно въ полумракѣ.
-- Такой хорошенькій и такой скромный мальчикъ. Право, это очень трогательно. Но что привело васъ ко мнѣ, да еще въ такой неурочный часъ? -- добавила она уже нѣсколько ласковѣй.
Справившись со своимъ смущеніемъ, я отвѣчалъ:
-- Я пришелъ, госпожа, чтобы предложить вамъ свои услуги въ качествѣ защитника и Валентина на цѣлый годъ, если вы пожелаете подчиниться старому обычаю.
Она перестала улыбаться и, отвернувшись, нѣсколько минутъ молча, будто чего-то ища, перебирала на туалетномъ столикѣ: золоченые флаконы, еще не распечатанныя записки, маленькую развернутую книгу и потомъ, вставъ, сдѣлала ко мнѣ нѣсколько шаговъ и сказала совершенно серьезно, даже нѣсколько печально:
-- Итакъ, вы -- мой Валентинъ. Я поручаю вамъ мою честь. Никогда никто на весь годъ не будетъ предпочтенъ, если вы пожелаете сопровождать меня на прогулкѣ или въ театръ. Но больше, больше я ничего не могу обѣщать вамъ, мой маленькій Валентинъ.
-- Я ничего больше не требую, госпожа, -- сказалъ я, опускаясь на колѣно и церемонно цѣлуя протянутую мнѣ руку.
Нагнувшись, она медленно коснулась моего лба холодными губами.