Вотъ Берсеневъ. Отецъ его былъ шеллингіанецъ и иллюминатъ изъ мелкопомѣстныхъ дворянъ: ученый, который отпустилъ, умирая, на волю своихъ крестьянъ, и оставилъ рукопись: "О проступленіяхъ и прообразованіяхъ духа въ мірѣ". Самъ Берсеневъ кончилъ курсъ въ университетѣ, и вся его мечта быть профессоромъ исторіи или философіи.
"И вы будете вполнѣ довольны своимъ положеніемъ? спросила его Елена.
-- Вполнѣ, Елена Николаевна; вполнѣ! Какое же можетъ быть лучше призваніе! Подумайте: пойти по слѣдамъ Тимофея Николаевича!... Одна мысль о подобной дѣятельности наполняетъ меня радостью и смущеніемъ, да... смущеніемъ, котораго... которое происходитъ отъ сознанія моихъ малыхъ силъ".
Да, дѣятельность покойнаго Грановскаго была почтенная и завидная дѣятельность, и идти по немъ дѣло благое; но мы боимся, что Берсеневъ справедливо смущался сознаніемъ своихъ "малыхъ" силъ. Значеніе Грановскаго состояло не въ томъ, что онъ читалъ исторію,-- мало ли кто читаетъ ее! Недостаточно приниматься за исторію Гогепштауфеновъ даже послѣ любовнаго свиданія, какъ дѣлалъ это Берсеневъ, чтобы замѣнить Грановскаго, и люди, которые находятъ, что поставить себя вторымъ номеромъ -- все назначеніе нашей жизни -- могутъ быть очень хорошіе и скромные люди, но Грановскихъ не замѣняютъ и къ Инсаровымъ не подходятъ.
Второй "изъ нашихъ", выведенныхъ въ романѣ -- Шубинъ -- умный, впечатлительный, талантливый, но не постоянный художникъ Шубинъ. Человѣкъ ли онъ какихъ намъ нужно, къ какимъ взывалъ и о которыхъ спрашивалъ онъ самъ? Да! искусство, и наука великія объединяющія слова; честное служеніе имъ, дѣло хорошее, и муравей,-- влачащій въ свой муравейникъ соломенку -- не безполезный муравей. Но когда рѣчь зайдетъ о большихъ, нужныхъ минутѣ людяхъ, то про Шубина, какъ и про Берсенева, надо сказать слова Увара Ивановича: "Далека пѣсня!"
Наконецъ Курнатовскій -- точный, дѣльный и практическій Курнатовскій -- вотъ настоящій дѣятель эпохи, и недаромъ авторъ вывелъ его соперникомъ Инсарова. Да, это человѣкъ, стоящій на почвѣ принципа, и вы чувствуете, что онъ не одинъ, что за нимъ стоитъ фаланга сухихъ, черствыхъ и успѣвающихъ по службѣ чиновниковъ.
И вотъ наши русскіе люди, и еще изъ лучшихъ, которыхъ наша жизнь давала намъ въ то время, когда почувствовался запросъ на людей, когда внутреннія боли накипѣли до степени, вырывающей стонъ! "Все -- либо мелюзга, грызуны, гамлетики, самоѣды, либо толкачи -- изъ пустаго въ порожнее переливатели, да палки барабанныя! говоритъ Шубинъ. А то вотъ еще какіе бываютъ: до позорной тонкости самихъ себя изучили, щупаютъ безпрестанно пульсъ каждому своему ощущенію, и докладываютъ самимъ себѣ: вотъ что я молъ чувствую, вотъ что я думаю". "И всѣ эти люди сидятъ по горло въ болотѣ, и дѣлаютъ видъ что имъ все равно, когда имъ дѣйствительно все равно".
Не правда ли, что когда узнаешь поближе всѣхъ этихъ людишекъ, выставленныхъ въ романѣ, то крупная фигура безсловеснаго Увара Ивановича, этой непробудимой "черноземной силы", представляется дѣйствительно самой замѣчательной, и въ немъ, когда онъ лежитъ, раскинувшись на постели своими пространными членами въ рубашкѣ, застегнутой запонкой на полной шеѣ и свободно расходящейся на могучей, почти женскихъ формъ груди -- вы видите дѣйствительно черты того народнаго героя, который не говоритъ, а только мычитъ, но когда двинетъ, то стѣны валятся, хотя и самъ не знаетъ зачѣмъ и для чего двигаетъ!
Но Уваръ Ивановичъ и не думаетъ мычать и двигаться, и если его спрашиваютъ "когда же будутъ у насъ люди?" -- онъ только играетъ перстами и устремляетъ въ отдаленіе загадочный взоръ!..