Трудно себѣ представить впечатлѣніе болѣе тяжелое и безотрадное, чѣмъ то, которое производитъ на насъ первая, выведенная литературой, дѣвушка, относящаяся нѣсколько строго къ своему чувству и любимому ей человѣку. Русская литература представляетъ намъ одну исключительную особенность, которой нѣтъ ни въ какой изъ европейскихъ литературъ. Рѣшительно, во всѣхъ лучшихъ ея произведеніяхъ, дѣйствующія лица, которыя выставляются какъ наиболѣе замѣчательныя и честныя личности,-- кончаютъ всегда печально. Конечно, такое единодушіе взглядовъ всѣхъ талантливѣйшихъ писателей, жившихъ въ разное время и въ разныхъ кружкахъ, нельзя иначе объяснить, какъ дѣйствительнымъ складомъ нашей общественной жизни, который всѣмъ указываетъ на одинъ и тотъ же ясный и печальный фактъ. Выводъ весьма безотрадный, тѣмъ болѣе, что онъ и доселѣ подтверждается дѣйствительностью и каждый изъ нашихъ, сходившихъ съ подмостковъ замѣчательнѣйшихъ литературныхъ дѣятелей, не отступая отъ истины, могъ объяснить свой грустный и безовременный конецъ тѣмъ, чѣмъ объясняетъ одинъ изъ нихъ:

-- "Милый другъ, я умираю

Отъ того, что былъ я честенъ... "

Конечно, было бы слишкомъ печально и несправедливо заключить, что всѣ честные русскіе люди гибнутъ вслѣдствіе своей честности. Но нѣтъ сомнѣнія, что для передовыхъ изъ нихъ жизнь наша заключаетъ въ себѣ безпощадно губительныя условія....

-----

Въ мирной деревнѣ, лежащей, не то чтобы въ глухомъ, а въ безпритязательномъ уголкѣ, въ "затишьѣ", гдѣ даже на имянины ѣздятъ другъ къ другу въ сюртукахъ, у одного помѣщика живетъ сестра его умершей жены, дѣвушка лѣтъ 20, по имени Марья Павловна. Вотъ какъ описываетъ ее авторъ: "Черты лица ея выражали не то, чтобы гордость, а суровость, почти грубость; лобъ ея былъ широкъ и низокъ, носъ коротокъ и прямъ; лѣнивая и медленная усмѣшка изрѣдка кривила ея губы; презрительно хмурились ея прямыя брови. Я знаю, казалось, говорило ея непривѣтливое молодое лицо,-- я знаю, что всѣ вы на меня смотрите; ну, смотрите, надоѣли! Когда же она поднимала свои глаза, въ нихъ было что-то дикое, красивое и тупое, напоминавшее взоръ лани. Сложена она была великолѣпно". Впервые является намъ эта дѣвушка съ слегка растрепанными густыми русыми волосами, въ которыхъ заплетался зеленый листъ; платье у нея помято, коса выбилась изъ подъ гребня, смуглое Лицо зарумянилось и красныя губы раскрылись: она только что работала въ саду, что доказываетъ и раскрытый ножъ въ рукахъ, -- а руки ея были не велики, но широки и довольно красны, какъ и слѣдуетъ быть у работающей дѣвушки. Говорила она мало, скупо, "я не умѣю говорить", замѣчаетъ она въ рѣдкія минуты, когда рѣшалась высказывать нѣсколько словъ любимому человѣку. Щеки ея вспыхивали безпрестанно "отъ самолюбія и стыдливости" и отъ сознанія своей неразвитости, прибавимъ мы. Перчатокъ она не носила. Вотъ и вся наша героиня.

А нравственное развитіе? Спроситъ читатель. Про ея нравственное развитіе авторъ почти ничего не говоритъ -- оно выражается въ дѣйствіи. Изъ нѣсколькихъ замѣчаній мы узнали только, что Маша ничего не читала, стихи ей не нравятся, потому что, какъ простодушно объяснилъ ея зять, "она не только стиховъ но и сахару не любитъ и вообще ничего сладкаго". Но когда нѣкій практическій человѣкъ Астаховъ сказалъ ей, что стихи не всѣ бываютъ сладкіе и въ доказательство прочелъ ей "Анчаръ" Пушкина, это стихотвореніе такъ ей понравилось, что она попросила его повторить и потомъ списать и ночью одна въ саду вслухъ читала его.

Читатель могъ замѣтить уже только изъ одного портрета, что передъ нимъ является дѣвушка, мало развитая, но не шуточная; что изъ этой дикарки не выйдетъ никогда какъ изъ Пушкинской Татьяны, великосвѣтской, или просто свѣтской женщины; и что, полюбивъ неудачно, она не выйдетъ замужъ по выбору родительницы за знатнаго генерала.

Вотъ эта-то красивая, нетронутая никакимъ ученіемъ дикарка, эта молодая "цѣлина", какъ называютъ пахари еще дѣвственную землю, полюбила нѣкоего Веретьева. Веретьевъ былъ молодой, красивый и не бѣдный помѣщикъ, обладающій многими талантами: онъ пѣлъ и управлялъ хоромъ, какъ знаменитый цыганъ Илья, бойко рисовалъ; былъ отличнымъ актеромъ; умѣлъ тотчасъ подмѣтить и вѣрно передразнить всѣ смѣшныя стороны, не только человѣка, но и любаго животнаго; кромѣ того онъ былъ не глупъ, искрененъ и вообще добрыхъ побужденій. Его пріятели смотрѣли на него, какъ на богатую натуру и ждали очень многаго. Едва-ли не такъ поняла его сначала и Марья Павловна, потому что иначе, едва-ли бы позволила себѣ полюбить его. Но, какъ справедливо замѣтилъ авторъ, пріятели и поклонники Веретьева ошибались: изъ такихъ людей всегда ничего не выходитъ. Дѣйствительно, въ нихъ недостаетъ строгаго и настойчиваго отношенія къ дѣлу, для нихъ все забава и трынь-трава, все ни почемъ и всѣ ихъ талантики служатъ къ тому, чтобы разнообразить пустоту своей пустой жизни. Кромѣ того Веретьевъ -- какъ бы это сказать?-- попивалъ, предавался тѣмъ "загуламъ", которые, одно время, нѣкоторые умные и честные люди, тяжелой эпохи 40-хъ годовъ да проститъ имъ Богъ, чуть не оправдывали и считали присущими русской широкой натурѣ, а въ безотрадныя минуты даже едва-ли не извинительнымъ выходомъ.

Таковъ былъ молодой человѣкъ, котораго полюбила своимъ глубокимъ чувствомъ Маша -- эта изъ цѣльнаго и твердаго куска изваянная дѣвушка. Разумѣется, скоро ея строгій, природный взглядъ открылъ недостатки любимаго человѣка и она становится имъ постоянно недовольна. Веретьевъ, напримѣръ, представляетъ, по просьбѣ сестры, при лицѣ мало знакомомъ, какъ пищитъ муха, когда ловятъ ее на стеклѣ. Всѣ смѣются. "Вотъ охота дѣлать изъ себя шута", замѣчаетъ Маша, сквозь зубы. Въ другой разъ... но лучше мы сдѣлаемъ выдержки изъ разговора Маши на свиданьѣ съ Веретьевымъ, которыя рисуютъ ее вполнѣ; да и самое свиданье это весьма своеобразно и не походитъ уже на тѣ встрѣчи влюбленныхъ, которыя мы видали доселѣ.