Раннимъ, лѣтнимъ утромъ, мы застаемъ Веретьева на раскинутомъ плащѣ посреди лужайки въ молодомъ березникѣ. Онъ сидѣлъ наклонившись и похлопывая вѣткой по травѣ. Марья Павловна стояла подлѣ него прислонясь къ березѣ и заложивъ назадъ руки. Нѣтъ въ ней ни боязни, что ее увидятъ ни смущенія любви, йй укоровъ, что вотъ-де на что я для васъ рѣшилась. Маша стоитъ молчаливая и строгая. Веретьевъ ее спрашиваетъ: сердится ли она на него? Маша молчитъ и только на повторенный вопросъ отвѣчаетъ: "да". "За что?" спрашиваетъ Веретьевъ, и она снова не отвѣчаетъ.
"Впрочемъ, вы точно имѣете право сердиться на меня, началъ Веретьевъ послѣ небольшаго молчанія. Вы должны считать меня за человѣка не только легкомысленнаго, но даже...
-- Вы меня не понимаете, перебила Марья Павловна. Я совсѣмъ не за себя сержусь на васъ.
-- За кого-же?
-- За васъ самихъ.
-- А, понимаю! говоритъ Веретьевъ. Опять! опять васъ начинаетъ тревожить мысль: отчего я ничего изъ себя не сдѣлаю? Знаете, Маша, вы удивительное существо, ей Богу! Вы такъ много заботитесь о другихъ и такъ мало о себѣ. Въ васъ эгоизма совсѣмъ нѣтъ, право. Другой такой дѣвушки, какъ вы, на свѣтѣ нѣтъ. И одно горе: я рѣшительно не стою вашей привязанности; это я говорю не шутя.
Странно и ново для читателя, ожидающаго въ романѣ, по прежнимъ примѣрамъ, разговора о нѣжныхъ чувствахъ и глубинѣ любви, слышать эти упреки дѣвушки молодому человѣку за то, что тотъ ничего не дѣлаетъ! Но молодой человѣкъ держится еще старой системы: вмѣсто отвѣта на упрекъ, онъ говоритъ, и мы вѣримъ, говоритъ искренно, о личныхъ чувствахъ, о томъ, что онъ ее не стоитъ.
Вы думаете, Маша станетъ скромничать и опровергать его, ничуть не бывало.
-- Тѣмъ хуже для васъ. Чувствуете и ничего не дѣлаете, отвѣчаетъ она.
Веретьевъ хочетъ отдѣлаться шуткой и проситъ у Маши поцѣловать руку, а Маша только пожала плечомъ.