Анна Васильевна. Наврядъ ли! Опять вы говорите, Алешѣ жениться на Аделинькѣ: вѣдь вотъ старшую-то дочь Василій Степановичъ за знатнаго, говорятъ, какого-то выдалъ?
Антонина Григорьевна. И не говорите! Правда ваша, Анна Васильевна: деньги-то, деньги-то что дѣлаютъ! Тогда Фисочка писала мнѣ: вотъ, говоритъ, какое намъ счастье -- отдали, говоритъ, нашу красавицу за перваго, что ни на есть кавалера. Военный, говоритъ, и адъютантъ, и знатенъ, и изъ себя красавецъ; а ужь танцуетъ, говоритъ, такъ танцуетъ, что супротивъ его никто во всемъ Петербургѣ не станцуетъ: за это, говоритъ, единственно генералъ себѣ и въ адъютанты взялъ! А опять же -- знатенъ-то какъ, знатенъ-то!
Анна Васильевна. Кто же онъ такой? сказывали мнѣ, да забыла я: не могу я этихъ званій-то понять.
Антонина Григорьевна. Отъ нѣмецкихъ онъ рыцарей, говорятъ, и очень, очень что-то древней фамиліи: такая древняя, Фисочка говоритъ, что никто и не помнитъ, когда зачалась!-- А подъ Ригой, говоритъ Фисочка, замокъ у него есть,-- такъ тотъ весь отъ древности теперь до кусочка развалился, да и камни-то всѣ мохомъ- обросли. И не князь онъ, и не графъ, а что-то еще важнѣе...
Анна Васильевна. Что же, мать моя, не нѣмецкій же онъ владѣтельный принцъ какой.
Антонина Григорьевна (горячо). А можетъ и владѣтельный принцъ! что-то очень ужь, очень важный! Вотъ что деньги-то значатъ, Анна Васильевна! Опять же, пишетъ мнѣ Фисочка: зимой былъ, говоритъ, здѣсь балъ въ пользу бѣдныхъ; наши красавицы были, говоритъ, такъ одѣты, что просто и описать невозможно: платья имъ шила модистка, которая ни на кого тамъ, ни на кого во всемъ Петербургѣ не шьетъ,-- только на однѣхъ свѣтлѣйшихъ княгинь: на силу, говоритъ, умолили ее. А на головѣ-то у нихъ, Анна Васильевна, вы не повѣрите: у брунетки-то чистымъ золотымъ пескомъ посыпано, а у шатенки-то серебрянымъ! Роскошь-то, роскошь-то, Анна Васильевна! Ну да что ему значитъ: у него вѣдь свои золотые-то пріиски.
Анна Васильевна (качая головой). Экая роскошь, подумаешь! Ну, а какъ же, мать моя, что же это, въ пользу бѣдныхъ деньги что ли тутъ собираютъ?
Антонина Григорьевна. А вотъ этотъ песокъ-то золотой да серебряный, что изъ головы-то послѣ вычешутъ,; такъ его, говорятъ, и пожертвовали.
Анна Васильевна. Ишь, что выдумали! Ну, такъ гдѣ же, мать моя, моему-то тутъ соваться: гдѣ у него золотые-то пески,:кенѣ голову-то посыпать?
Антонина Григорьевна. Василій Степановичъ дастъ! За старшей-то что дали приданаго-то -- никакъ полтораста, тысячъ.. Да и тутъ, говорятъ, женихъ какъ въ церковь ѣхать, еще сорвалъ: дайте, говоритъ, всѣ двѣсти, такъ поѣду, а то меньше, говоритъ,-- никакъ не могу: мой генералъ не велитъ! (Немного помолчавъ.) А знаете, что мнѣ въ голову пришло, Анна Васильевна? Ѳеоктиста Гавриловна соглашается никакъ на просьбу-то сына, и въ Петербургъ собирается. Ну, а какъ ей ѣхать одной въ такіе годы? Конечно, Харитонъ Харитонычъ должецъ ее отправить, да съ кѣмъ? А мнѣ бы по нашимъ дѣламъ нужно было съѣздить, похлопотать, нельзя-ли, хоть часть залоговъ освободить; а мой-то -- сами вы знаете, какъ одного отпустить! Такъ вотъ, еслибы мнѣ это удалась, я ужъ бы, Анна Васильевна,-- тамъ коль не уладила -- такъ все бы это разузнала. Фисочка -- мнѣ старая подруга, и мы съ ней душа въ душу живемъ, а она, вы знаете, родня имъ и въ одномъ домѣ живетъ замѣсто компаньонки, да, говоритъ, и любятъ ее дочери-то: ужъ я бы все могла разузнать, а можетъ, кто знаетъ, и уладить. Вѣдь Алексѣй Ивановичъ вашъ -- человѣкъ совѣстливый, деликатный; можетъ онъ изъ мнительности только этой одной не осмѣливается попробовать, а тамъ это все можно будетъ увидать, какъ барышня, и какъ самъ Василій Степановичъ на этотъ счетъ. А ужь я такъ люблю вашего Алексѣя Ивановича, что за удовольствіе себѣ поставила бы доставить ему всякое удовлетвореніе.