Пѣнкинъ. Я боюсь, другъ мой! Адель, ангелъ мой! Я боюсь за тебя потому, что ты мнѣ дорога. Не увлекайся благороднымъ порывомъ. Вѣдь порывъ проходитъ. Если ты не по силамъ берешь ношу, такъ она убьетъ нашу любовь, убьетъ и мое, и твое счастье! Мы стоимъ на роковомъ поворотѣ. Имѣй мужество прямо смотрѣть въ лицо судьбѣ и не обольщать себя! Не губи напрасно ни себя, ни меня. Мнѣ лишенія не новость, но для тебя роскошь не только обычная обстановка, для тебя она занятіе, жизнь, необходимость! Когда я буду работать и разъѣзжать, чтобы добывать средства къ жизни, что ты будешь дѣлать одна въ небогатой обстановкѣ, можетъ, съ дѣтьми, да съ заботой о кухнѣ? Вынесешь ли ты эту жизнь? Привыкнешь ли къ ней? Твои знакомства будутъ тебѣ тогда не по средствамъ. Не позавидуешь ли ты роскоши, которая пронесется мимо тебя? Не опустишь ли ты глаза, когда твоя теперешняя подруга, вся въ соболяхъ и бархатѣ, окинетъ тебя съ ногъ до головы и покровительственно кивнетъ тебѣ? Когда тебя не узнаетъ, постыдится узнать та подруга, для которой теперь ты образецъ и предметъ зависти... Мы привыкли къ нашей средѣ. Если передъ нами роскошь и лѣнь поднимаютъ голову, мы не только смотримъ ей прямо въ лицо, мы сами еще выше поднимаемъ голову и имѣемъ право поднимать: мы сознаемъ силу и достоинство труда. Но въ тебѣ, тебѣ самой невѣдомо, есть гордость богатства; гдѣ же ты возьмешь: на что обопрется твоя гордость бѣдности?.. (По мѣрѣ того, какъ Пѣнкинъ говоритъ, Адель опускаетъ голову и плачетъ.) Подумай объ этомъ, мои ангелъ. И теперь имѣй мужество и честность сказать прямо: готова ли ты выйдти за меня!
Адель (въ волненіи). Послушай, Алексѣй... можетъ, отецъ нарочно сказалъ... Не можетъ быть, чтобы онъ ничего не далъ.. Можетъ быть онъ дастъ еще...
Пѣнкинъ. А!.. (Беретъ себя за голову.) Ну я не вишо тебя! Будь счастлива! (Жметъ ей руку и хочетъ идти.)
Адель (удерживая его). Алексѣй! Но какъ же это! Я люблю тебя, вѣдь это ужасно -- отдаваться этому старику... когда любишь другого...
Пѣнкинъ (холодно и съ ироніей). Отецъ и это предвидѣлъ! Онъ говоритъ, что милліонеры не валяются по улицамъ, и къ нимъ надо быть снисходительнымъ: нельзя же все -- чтобы и милліонеры, да еще и молодость, и любовь...
Адель (вставая, смотритъ ему въ лицо и задыхаясь). Да?! Ну, такъ вотъ что: мы избалованы, испорчены, извращены; мы не можемъ жить безъ роскоши... мы не имѣемъ твердости отказаться отъ нея для любви,-- но мы умѣемъ любить... Слушай: я не могу выйдти за тебя... но я люблю тебя... Я тебя люблю, и буду любить, что бы тамъ ни было!.. (Упадаетъ къ нему на грудь. Пѣнкинъ смотритъ на нее въ изумленіи, потомъ наклоняется къ ея головѣ, горячо ее цѣлуетъ, вырывается и уходитъ).
ЯВЛЕНІЕ XV.
АДЕЛЬ (одна).
Адель (приходя въ себя и сурово). А! Такъ вотъ насъ готовятъ къ чему! Такъ наша роскошь не игрушка наша, а властелинъ! Мы не можемъ выйдти за того, за кого хотимъ; не можемъ жить, какъ хотимъ. Мы обречены милліону... насъ не берутъ безъ него. (Останавливается.) Намъ надо продать себя, чтобы получить свободу располагать собою... А! Насъ пріучаютъ къ этому, готовятъ, свѣтъ этого требуетъ... Ну, что же! Продадимся! (Кондрашовъ заглядываетъ осторожно и озабоченно въ дверь; не вида Пѣнкина, проясняется, и подходитъ къ двери.)
ЯВЛЕНІЕ XVI.