Ахъ! Викторъ! Это ты...
ЯВЛЕНІЕ XXII.
ТѢ же и КОНДРАШОВА.
Сынъ- Здравствуйте, мама. Ахъ, какъ я усталъ! Прямо съ ученья и въ вагонъ. А ночь почти не спалъ: провожали мы одного товарища у Четырехъ рукъ -- почти до свѣту. Легъ я отдохнуть, только просыпаюсь,-- пріѣхала какая-то старушенція со свитой,-- представьте себѣ, изъ Москвы ѣдетъ по шоссе,-- и въ Четырехъ рукахъ остановилась чай пить. Я говорю: что же вы до Петербурга-то не потерпѣли?-- Нѣтъ, говоритъ, батюшка, привыкла я въ восьмомъ часу чай пить, такъ и буду.-- Я ей: вы, я говорю, милая старушенція, у тріумфальныхъ воротъ позавтракать остановитесь и лошадей перемѣните.
Кондрашовъ. Гм! Старушка! Какая же старушка?
Викторъ. Уморительная! и всѣ уморительныя: закутанныя, завязанныя въ платкахъ да платочкахъ вылѣзали... (За сценой голоса, дверь растворяется и укутанная въ семи платкахъ лѣзетъ Ѳеоктиста Гавриловна, за ней въ капорѣ и разныхъ одеждахъ Антонина Григорьевна, дворецкій во фракѣ и Павелъ Маркычъ въ затрапезномъ сюртукѣ и въ пуху.)
ЯВЛЕНІЕ XXIII.
Тѣ же и ѲЕОКТИСТА ГАВРИЛОВНА.
Ѳеоктиста Гавриловна. Ну, вѣдь постороннихъ-то нѣтъ, такъ можно и допустить мать-то къ сыну.
Василій Степановичъ. Ахъ! маменька! (Бросается къ ней и обнимаются.)