Пѣнкинъ. И зачѣмъ же ихъ и показывать, кому не надо.
Антонина Григорьевна. Оно, конечно, а однакожъ -- такъ не такъ -- придетъ время, супротивъ своей природы не пойдешь и ее не скроешь.
Пѣнкинъ (въ сторону). Вотъ, это, по крайней мѣрѣ, ясно и убѣдительно.
Антонина Григорьевна. И я увѣрена, что Алексѣй Иванычъ имѣетъ свой предметъ.
Пѣнкинъ. Какъ не. имѣть, Антонина Григорьевна! Я рафинировкой сахара по новому способу нынче занимаюсь.
Фисочка. Нѣтъ, не сахаръ... Можетъ -- другой есть...
Антонина Григорьевна. Тоже, можетъ -- сладкій предметъ.
Пѣнкинъ (въ сторону). Что эти дурищи пристаютъ ко мнѣ! И неужели онѣ догадываются? (Фисочкѣ и Антон. Григ.). Нѣтъ, я лакомствами не избалованъ.
Антонина Григорьевна. А пора вамъ подумать о себѣ. Маненька ваша только и мечтаетъ, какъ бы, говоритъ, мнѣ привелъ Богъ устроить Алешу моего.
Пѣнкинъ (въ сторону). Да эта дурища никакъ сватать меня задумала! (Антонинѣ Григ.) Ну, я боюсь, что матушкѣ придется долго ждать, и, во всякомъ случаѣ., устраивать тутъ нечего: нынѣшніе молодые люди, которыхъ вы такъ хорошо знаете, не любятъ, чтобы въ эти дѣла кто нибудь изъ постороннихъ носъ совалъ,-- они что нужно, сами сдѣлаютъ.