Камышлинцевъ вошелъ въ кабинетъ Ольги и въ тоже время приподнялась портьера противоположной двери и вошла Ольга. Она была въ утреннемъ бѣломъ капотѣ: нѣсколько упрямыхъ кудрей задорно торчали надъ лбомъ, прелестное, еще полное утренней свѣжести личико было нѣсколько встревожено. Она протянула руку Камышлинцеву. Онъ взялъ эту руку и крѣпко сжалъ ее. Съ перваго же взгляда на Ольгу, Камышлинцевъ убѣдился, что ей ничего неизвѣстно.
-- Никого здѣсь нѣтъ?-- въ полголоса и торопливо спросилъ онъ ее по-французски.
-- Никого!-- отвѣчала Ольга и еще болѣе встревожилась.
-- Иванъ Сергѣичъ не говорилъ тебѣ ничего?-- спросилъ онъ, не смотря на то, что въ послѣднее время не былъ съ Ольгой на ты.
-- Нѣтъ! Я его со вчерашняго обѣда не видала.
Камышлинцевъ остановился. Ему тяжело было говорить.
-- Ему все извѣстно!-- тихо выговорилъ онъ наконецъ. Онъ держалъ еще руку Ольги и почувствовалъ, какъ эта рука похолодѣла и задрожала. Ольга опустилась на диванъ.
-- Какъ, какъ это?-- едва выговорила она. Лицо ея поблѣднѣло, какъ полотно; губы посинѣли.
-- У меня кто-то изъ стола укралъ наше письмо и переслалъ его твоему мужу,-- сказалъ сквозь зубы Камышлинцевъ, котораго жгли стыдъ и досада.
Ольга не сказала ни слова, но глядѣла на Камышлинцева съ ужасомъ. Ему почуялись въ этомъ взглядѣ и укоръ, и презрѣніе, и негодованіе. Но все, что бы въ немъ ни было, не могло сравниться съ чувствомъ, которое было въ самомъ Камышлинцевѣ.