-- Вотъ это не нигилистъ, -- сказалъ Мытищевъ, кивнувъ на вошедшаго:-- сынъ мой.
И старикъ посмотрѣлъ на сына съ какой-то странно ласковой злобой и насмѣшкой. Въ этомъ взглядѣ было то невольное, завистливое презрѣніе, которое хилый больной питаетъ ко всякому здоровяку, презрѣніе развитаго ума въ животной натурѣ и вмѣстѣ снисходительная любовь отца въ сыну.
-- За Матрешками бѣгалъ?-- спросилъ старикъ.
-- Нѣтъ,-- добродушно улыбаясь, сказалъ сынъ: -- воронаго объѣзжалъ. Чего! у кучеровъ совсѣмъ отбился. Да и мнѣ всѣ руки оборвалъ, -- продолжалъ онъ и въ подтвержденіе словъ показалъ здоровенныя руки, исполосованныя багровыми рубцами.
-- Однакоже таки сломалъ его. Шелковый воротился!-- съ торжествомъ заключилъ онъ.
Старикъ посмотрѣлъ на него съ состраданіемъ.
-- Усталъ я,-- сказалъ онъ,-- говорить трудно. Покажи оранжерею,-- сказалъ онъ сыну, кивнувъ ему на Благомыслова.
Камышлинцевъ тоже хотѣлъ идти, но старикъ кивнулъ ему головой, чтобы онъ остался.
-- Наслѣдники!-- сказалъ онъ вслѣдъ уходящимъ.-- Мой-то лучше! хоть счастливѣе насъ проживетъ.
-- Молодыя силы ломятся!-- сказалъ Камышлинцевъ, защищая Благомыслова:-- жить, дѣлать хотятъ, а дѣла-то нѣтъ, да еще бѣдность одолѣваетъ: въ томъ и бѣда!