-- Ну, до свиданія!-- сказалъ онъ.
-- Прощай!-- отвѣтилъ старикъ (онъ ему никогда не говорилъ прежде "ты"). Живи, да не заботься много: не стоитъ!-- Онъ пожалъ ему руку и печально посмотрѣлъ на него.
-- Ну, мы еще не разъ, надѣюсь, увидимся и поспоримъ,-- сказалъ Камышлинцевъ.
-- У червей въ брюхѣ!-- угрюмо сказалъ старикъ.-- Скоро уѣзжаешь?
-- На дняхъ, но заверну еще къ вамъ.
Кажется, понявъ, что онъ обманываетъ его, старикъ кивнулъ ему головой и сердито отвернулся, а Камышлинцевъ вышелъ съ грустнымъ чувствомъ.
На дворѣ онъ встрѣтилъ молодаго Мытищева и сказалъ ему, что надо бы послать за дядей.
-- Хотѣлъ спросить старика, да разсердится. Самъ все про смерть говоритъ, а когда спросишь его, какъ онъ думаетъ распорядиться тѣмъ или другимъ,-- злится. "Что, говорятъ, хоронить меня, что ли, спѣшишь?" Не нравятся видно умирать-то!-- равнодушно замѣтилъ онъ.
Камышлинцевъ замѣтилъ, что можно пріѣзду дяди дать видъ случайности, и посовѣтовалъ сейчасъ же послать нарочнаго. Онъ самъ написалъ нѣсколько строкъ Ивану Сергѣичу, и нарочный уѣхалъ. Уѣхалъ и Камышлинцевъ съ Благомысловымъ.
Дня черезъ два Иванъ Сергѣичъ, печальный и огорченный, сидѣлъ передъ братомъ. Старикъ былъ слабъ и дѣлалъ только короткіе отвѣты и вопросы.