Какъ провелъ онъ время заграницей и что онъ тамъ узналъ -- это не входитъ въ планъ нашего разсказа; замѣтимъ только, что онъ читалъ, присматривался, сравнивалъ. Между тѣмъ изъ Россіи доносились отрадныя вѣсти, коммерческая дѣятельность встрепенулась, компаніи росли какъ грибы, каждая статья газеты начиналась памятной фразой: "въ настоящее время, когда" и пр., развивавшаяся гласность досягала даже до полиціймейстеровъ. Камышлинцева подмывало домой, но онъ былъ еще недовѣрчивъ. Вдругъ, тысячеустная печать разнесла по Европѣ радостную вѣсть предпринимаемаго освобожденія. Камышлинцевъ снова сильнѣе почувствалъ на себѣ чудно возбуждающее вліяніе завѣтныхъ надеждъ. Онъ читалъ, какъ дворянство, ревнуя одно передъ другимъ, спѣшило радостно отозваться на мысль Государя. Новая, давно ожидаемая жизнь, казалось, закипала на просыпающейся родинѣ; точно весеннимъ воздухомъ пахнуло изъ встающей изъ-подъ снѣга страны. Теперь домой, домой!-- сказалъ Камышлинцевъ,-- теперь тамъ есть дѣло, нужны наши труды, тамъ можно и должно работать.-- И съ запасомъ свѣжихъ силъ, свѣдѣній и жажды дѣятельности онъ поспѣшилъ въ Россію.
При въѣздѣ въ Россію, Камышлинцеву бросилась въ глаза только одна перемѣна: всѣ такъ-называемые образованные классы поросли. волосомъ и обиліе этой, долго сдерживаемой растительности, было по истинѣ изумительно. Справедливо или нѣтъ, но у насъ ращеніе волосъ сверхъ извѣстной мѣры и на недозволенныхъ по штату мѣстахъ всегда считалось признакомъ я своего рода мундиромъ вольнодумства и наравнѣ съ нимъ подвергалось преслѣдованію. Преданіе о волосахъ Самсона, бывшихъ источникомъ его силы, не пропадало даромъ и оффиціальныя Далилы пользовались открытымъ сей древней женой средствомъ, только съ большей увѣренностью, и не прибѣгали ни къ какимъ особеннымъ хитростямъ. На этомъ основаніи, феноменъ, поразившій Камышлинцева, имѣлъ свое значеніе: терпимость съ нему была признакомъ своего времени, но, вопреки ожиданіямъ, другихъ разительныхъ перемѣнъ Камышлинцевъ не нашелъ. Видно было что духъ жизни вѣялъ надъ страной, все въ ней суетилось и металось, все искало дѣятельности, иногда и находило ее, но урывками, не мѣтко, поверхностно. Кинулась, какъ мы говорили, зашевелившаяся кровь въ коммерческую дѣятельность, но новыя предпріятія, если и могли идти, то по старымъ только дорогамъ -- компаніи оказывались несостоятельными, акціи падали и на дѣвственныхъ попыткахъ гласнаго разбирательства въ Пассажѣ дознано было, что "мы еще не дозрѣли!". Журналистика была въ прежнихъ рамкахъ и мучительно старалась выйти изъ нихъ: два журнала, посвятившіе себя спеціально крестьянскому дѣлу, падали и пали; по крестьянскому дѣлу была учреждена коммиссія, призванные изъ провинцій депутаты попарно приглашались въ нее, но что тамъ дѣлалось -- было попрежнему покрыто молчаніемъ: всюду носились слухи о проектахъ и въ канцеляріяхъ удвоилось число исходящихъ, -- вообще, броженіе молодаго вина начиналось, но для него были открыты только тѣ же старые мѣха.
Повидался Камышлинцевъ съ своими петербургскими пріятелями и знакомыми, потолковалъ и нашолъ всѣхъ неудовлетворенными: молодежь была полуудовлетворена и ждала большаго, старики были неудовлетворены и ждали возращенія къ старому. "Это все верхи, -- подумалъ Камышлинцевъ, -- надо посмотрѣть, что глубь думаетъ, что земля?" -- и онъ поспѣшилъ домой.
IV.
И вотъ разъ, часу въ 9-мъ свѣтлаго іюльскаго вечера, по весьма широкой и кочковатой улицѣ деревни Камышлиновки, проѣхалъ шибкой рысью перекладной тарантасъ и остановился у запертыхъ воротъ семи-оконнаго, съ закрытыми ставнями, барскаго дома. Ямщикъ соскочилъ съ козелъ, вошелъ въ калитку, и сильно отпахнулъ ворота, стуча, какъ власть имѣющій. Тарантасъ подъѣхалъ къ крыльцу; на стукъ вышелъ изъ каретника кучеръ, а изъ людской избы дворовая женщина и, заслоня глаза отъ бьющихъ почти въ уровень съ землей лучей заходящаго солнца, смотрѣла: "кого Богъ даетъ". Только лежавшая у крыльца старая лягавая собака приподнялась и медленно подошла поближе посмотрѣть на пріѣзжаго. Изъ тарантаса вылѣзъ молодой человѣкъ, въ дорожномъ платьѣ съ сумкой черезъ плечо и не успѣлъ сказать еще слова, какъ вдругъ сцена перемѣнилась: собака, визжа и виляя, бросилась на грудь молодаго человѣка, баба ахнула, хлопнула себя руками по бедрамъ и убѣжала на заднее крыльцо дома, а кучеръ, тяжело влача ноги, въ широчайшихъ сапогахъ, въ перевалку бѣжалъ навстрѣчу: помѣщикъ Дмитрій Петровичъ Камышлинцевъ пріѣхалъ изъ-за границы въ свою вотчину.
Въ домѣ началась бѣготня и суматоха; отперли двери, отворили ставни; нѣсколько женщинъ, занимающихся преимущественно распложеніемъ клоповъ и таракановъ, высыпали поздороваться съ бариномъ, при чемъ нѣкоторыя нараспѣвъ, какъ въ причитаньяхъ, запѣли: "а-а-хъ, батюшка! да какъ вы по-ста-рѣ-ли!" а другія, побойчѣе и находчивѣе, какъ въ барабанъ затрещали, въ перебивку и скороговоркой: "а мы васъ ждали, ждали, думаемъ: скоро ли, скоро ли"...
Камышлинцевъ, какъ по обряду, наскоро перецаловался съ женщинами, но былъ тронутъ только ласками своей устарѣвшей сучки Минервы. Потускнѣвшими и слезящимися глазами, она такъ нѣжно и печально глядѣла на него, такъ радостно и грустно визжала, приподнимаясь отяжелѣвшими ногами и виляя опущеннымъ хвостомъ, что Камышлинцевъ былъ глубоко тронутъ лаской этой вѣрной и въ его отсутствіе совсѣмъ состарѣвшейся и какъ-бы сознающей уже свою негодность подруги: онъ обнялъ ея посѣдѣвшую голову и нѣжно поцаловалъ.
Прислуга тотчасъ разсыпалась хлопотать о благоденствіи барина, каждый по своей части, и усердіе при этомъ высказывалось тѣмъ, что всякій считалъ нужнымъ кричать на другаго. На кухнѣ стали растапливать плиту и ставить самоваръ, и поваръ, принявъ озабоченный и мрачный видъ, началъ съ того, что принялся бранить бабу за то, что она воруетъ у него угли,-- а баба, раздувающая самоваръ, вмѣсто мѣховъ, собственными легкими, разкраснѣвшаяся и плачущая отъ дыма, пожелала ему: "чтобъ тѣ раскаленными-то подавиться!" Высокій и здоровый парень, камердинеръ Камышлинцева, гроза мужей и сокрушитель дѣвичьихъ сердецъ, занимавшійся во все время барскаго отсутствія усовершенствованіемъ своей игры, на гитарѣ, радостно трижды облобызалъ барина своими толстыми губами (ему уже до смерти надоѣло ничего-недѣланье). Камышлинцевъ съ удовольствіемъ сдалъ въ его завѣдываніе чемоданы и дорожные мѣшки и затѣмъ, сбросивъ какъ тяжелую ношу фуражку и дорожную сумку, вздохнулъ свободно и вошелъ въ прохладныя и пахнущія пустотой комнаты.
Комнаты были въ томъ же видѣ какъ онъ ихъ оставилъ: то же зальце, уставленное стульями, съ раздвижнымъ круглымъ столомъ посрединѣ, тѣ же старинныя угловатыя и жесткія краснаго дерева кресла и диванъ въ гостиной. Въ своемъ довольно большомъ кабинетѣ, и вмѣстѣ спальной, нашелъ Камышлинцевъ тѣ же покойныя кресла, желѣзную кровать, столъ, установленный письменными принадлежностями и бездѣлками, ружья и фотографіи по стѣнамъ; но и деревня, и домъ, и мебель, все это, послѣ большихъ городовъ, высокихъ домовъ, щеголеватыхъ комнатъ отелей -- все показалось ему точно придавленнымъ и обветшалымъ: убогимъ и жалкимъ показалось ему все это и, несмотря на то, чѣмъ-то родныхъ и милымъ.
Черезъ полчаса по пріѣздѣ, Камышлинцевъ сидѣлъ съ сигаркой за стаканомъ чая, глядѣлъ въ окно и воспоминанія нахлынули на него. Длинной вереницей проходили передъ нимъ картины его дѣтства и деревенской жизни, образы иныхъ отжившихъ, иныхъ давно невиданныхъ лицъ. Иногда какой-нибудь стукъ или предметъ на улицѣ возвращалъ его къ дѣйствительности и передъ нимъ вновь являлись незатѣйливыя сцены родной жизни и, несмотря на всю свою невзрачную будничную обстановку, несмотря на космополитизмъ, Камышлинцева, задѣвали иногда какую-то глубоко-глубоко скрытую въ немъ струну, и эта струна неопредѣленно-тоскливо и вмѣстѣ отрадно дрожала въ его груди. Смотрѣлъ тогда Камышлинцевъ на тянувшійся передъ окнами рядъ тёмныхъ избъ, медленно шевелившійся по улицѣ людъ, на гумна, на зеленѣющіе поля и луга, виднѣвшіеся за деревней, и думалъ: "вотъ она настоящая, коренная Русь! вотъ она, широко-раскинувшаяся громада, надъ которой, какъ толпа насѣкомыхъ, кишитъ и суетится, покусывая, и посасывая, и шумя о ней, разнообразный рой, а она лежитъ себѣ и не шелохнется, и не знаемъ мы, что творится въ ея глубинѣ и какъ отражаются въ ней весь шумъ и возня и заботы о ея благѣ -- на поверхности".