-- Ничего,-- отвѣчалъ мужикъ:-- управляющій прежній, Петръ Степановичъ (но фамиліи ни одного онъ не зналъ), больно садомъ донималъ, разводи ему садъ возлѣ каждаго двора, а на что мужику садъ и когда имъ заниматься? Ну, а нынѣшній толковитѣе будетъ, про сады ничего, мы ихъ и порѣшили. За то запашкой больно донимаетъ. И не приведи Богъ, какъ дрожитъ надъ ней, хуже помѣщика дрожитъ!
-- Ну, а новаго что?-- спрашивалъ Еремѣевъ.
-- Новаго ничего, слава Богу. А вотъ въ Андреховой такъ была секуція.
-- За что? кто дѣлалъ?-- спросили Камышлинцевъ и Еремѣевъ.
-- Проѣзжалъ ихъ этто въ Темрюково цѣлый синклитъ, -- говорилъ крестьянинъ, -- да узнали, что туда еще команда не пришла, такъ Андреховой занялись. Слышали, чай, про Андрехову?
Камышлинцеву дѣйствительно извѣстно было это дѣло. Оброчные крестьяне, недовольные надѣломъ, не пахали его. Они своевременно вносили оброкъ, нанимали у сосѣдей землю, но до своего надѣла не дотрогивались.
-- Ну, что же?-- спросилъ Камышлинцевъ.
-- А такую комедію тамъ разъиграли -- бѣда! Это сначала доказывать имъ началъ, убѣждать -- они свое. "Мы, говорятъ, отъ оброка не отказываемся, а земли не возьмемъ". Онъ опять имъ, а они свое... Видитъ -- не сговорить; кто болѣе супротивъ его говорилъ, "это говоритъ, зачинщикъ, взять его!" -- Они и говорить перестали. Ну, человѣкъ пять посѣкли. "Ты, говоритъ исправнику, не умѣешь ихъ заставить пахать! Завтра, говоритъ, всѣмъ съ сохами выѣхать, кто не выѣдетъ -- высѣчь".-- Исправнику говоритъ: "Смотри!" -- Ну тотъ: "Слушаю!" -- А ты слушай,-- сказалъ крестьянинъ, ухмыляясь:-- поутру ни одного не собралось. Одначе началъ исправникъ съ становыми да съ сотниками бѣгать по дворамъ, сгонялъ, сгонялъ, собрались! Вышелъ самъ. "А, собрались, говоритъ. Ѣдемъ въ поле!.." -- Поѣхали, а за ними точно антилерія... Пріѣхали. Увидалъ поле, "ваше?" говоритъ.-- Наше, ваше сіятельство!-- "Паши!" -- Шепчутся наши крестьяне.-- "Чего, говоритъ, еще? паши", говоритъ.-- Только староста молвитъ: "Осмѣлюсь доложить, тутъ, говоритъ, яровище было".-- А онъ и не знаетъ, что за яровище. "Чего же, говоритъ, вамъ надо?" -- Ржанище надо.-- "Ну, веди на ржанище".-- Пріѣхали.-- А ты слушай!-- вновь прибавилъ разсказчикъ, хотя всѣ и безъ того слушали.-- Ну, опять: "паши!" -- Да у насъ, говорятъ, поле не дѣлено!-- Не вытерпѣлъ, выругалъ ихъ. "Я, говоритъ, раздѣлю! Становись первый на первую десятину, второй на вторую; полиція, разведи!" -- Полиція развела. Крестьяне смѣются. Потѣха! "Вотъ-то, говорятъ, раздѣлилъ, и по тягламъ, и по дворамъ".-- Ну, развели; онъ ко всѣмъ полицію приставилъ, а самъ подошелъ къ первому, говоритъ: "паши!" -- Земля, говоритъ, жестка, ваше сіятельство, соха не возьметъ, надо сабономъ.-- " Врешь, говоритъ, паши! " -- Тотъ уперъ въ землю, рвавулъ, лемехъ пополамъ! Онъ ко второму: "паши!" -- Тотъ говоритъ: нельзя, соха не беретъ.-- "Врешь, говоритъ", -- да не выдержалъ, самъ-то его въ шею-то пихаетъ; тотъ какъ пустилъ соху-то поверхъ земли, да рысью, да рысью!.. Бился онъ, бился, и плюнулъ. Обѣщалъ обжорную команду поставить и держать -- покелева пахать не станутъ.
Въ продолженіе этого разговора, время отъ времени издали началъ долетать до разговаривающихъ звонъ колокольчика; мало по малу онъ сталъ слышнѣе, и вдругъ звякнулъ громко вблизи, и въ тоже время тройка лошадей и тарантасъ показались изъ-за угла станціи, и остановились у крыльца, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ собравшагося общества.
-- Разгонъ какой-то пришелъ,-- замѣтилъ старикъ раскольникъ.