-- Знаю, знаю. И представлялось обо всемъ этомъ,-- сказалъ Камышлинцевъ, -- да вѣдь вы знаете отвѣтъ?
-- Знаемъ,-- отвѣчалъ мрачно Онуфрій,-- объявляли его. Да чѣмъ мы усадьбу-то выкупимъ, коль ѣсть нечего? Куда пойдешь на заработки-то? А нашъ управляющій-то говоритъ: "выпишу мастеровыхъ со стороны, вдвое имъ дамъ, а васъ не возьму, съ голоду будете околѣвать, за пять копѣекъ въ день придете, говоритъ, проситься во мнѣ". Изъ этого вся и заварюха вышла. Теперь не знаешь, что и дѣлать! просто сухая бѣда! ума рѣшились! Провьянтъ перестали давать: "вольные, говоритъ, вы теперь". Приставать -- бунтуемъ, говорятъ. Научите вы насъ, дайте намъ ума!-- просилъ онъ, -- ужь мы совсѣмъ безъ головы.
-- Да что дѣлать-то? просить да ждать,-- сказалъ Камышлинцевъ, грустно пожавъ плечами.-- А я даю вамъ слово еще разъ поднять объ этомъ рѣчь. Все сдѣлаю, что могу, -- прибавилъ онъ, -- а тамъ, что Богъ дастъ.
-- Да мы знаемъ, что вы-то за насъ, да другіе насъ не слышатъ; напишите вы имъ, что голодъ нудитъ, ѣсть нечего: вѣдь брюхо-то не ждетъ.
-- Все напишу, даю вамъ слово; а теперь, чѣмъ можно пособить, пособимъ, и о васъ похлопочу, сколько могу,-- сказалъ Камышлинцевъ; -- а пока что дѣлать, терпите.
Камышлинцевъ видѣлъ всю ничтожность утѣшенія, ему тяжело было оставаться зрителемъ, тѣмъ болѣе, что кромѣ словъ и обѣщаній онъ не могъ ничего имъ дать.
Поднявъ фуражку, "ну, прощайте", -- сказалъ Камышлинцевъ, и, поклонившись, хотѣлъ идти; но женщины, сначала одна, потомъ другая, какъ по сигналу, бросились ему въ ноги.
-- Батюшка! за нашихъ-то заступись! Кормилецъ! вѣдь сгніютъ они въ острогѣ-то, угонютъ ихъ отъ насъ, кормильцевъ нашихъ! на кого сироты-то покинутся?..
-- Заступись, Митрій Петровичъ!-- загудѣла толпа, кланяясь; нѣсколько темрюковцевъ встали на колѣни, и вдругъ вся толпа, какъ подкошенная, повалилась за ними.
-- Полноте, встаньте,-- говорилъ Камышлинцевъ.-- Все, все, что могу, друзья мои, все, что въ силахъ моихъ, слово даю!-- говорилъ онъ и, блѣдный и смущенный, спѣшилъ вырваться изъ толпы: судорога точно крѣпкая рука сдавила ему горло, онъ стиснулъ зубы, что есть мочи, и готовъ былъ заплакать отъ жалости, злобы и безсилія.