-- Это про волю-то?-- переспросилъ староста, казалось, нѣсколько озадаченный, что такой вопросъ и такъ гласно ему дѣлаютъ. Да ничего, батюшка! про эти глупости у насъ и говорить не велѣно. И ни-ни!-- кротко и невинно, смотря въ глаза Камышлинцева, отвѣчалъ староста.
-- Ну вздоръ! какъ не говорить!-- возразилъ Камышлинцевъ;-- это дѣло слишкомъ близко васъ касается, чтобы не говорить о немъ.
-- Это дѣйствительно -- началъ староста, потупясь и видя неудовольствіе барина, какъ-бы сознаваясь въ винѣ своей,-- эта дѣйствительно: сначала-было прошелъ слухъ насчетъ эвтаго, въ Подгорномъ. Изъ Питера къ нимъ одинъ мужичокъ, что по паспорту ходилъ, вернулся и началъ-было толковать. Да дошло это до начальства, мужика эвтаго засадили, а исправникъ, Онуфрій Петровичъ, сами пріѣжали въ Подгорное и строго-на-строго наказали молчать. "И чтобы у меня, говоритъ, ни гугу!" ну и смолкли. Да и лучше, прибавилъ староста разсудительно, -- а то мало ли чего нашъ братъ не вретъ!
-- Напрасно, отчего хе не говорить!-- замѣтилъ Камышлинцевъ -- это дѣло въ ходу, -- и онъ началъ разсказывать въ общихъ чертахъ, что зналъ.
Староста посматривалъ на барина изъ-подъ бровей умными глазами, проговаривая отъ времени до времени "т-эксъ!" -- и когда Камышлинцевъ кончилъ, онъ только замѣтилъ, "во всехъ власть Божія и Царская", и, немного помолчавъ, спросилъ: "недоимочка маленькая есть за міромъ, такъ какъ съ ней поступить?" и разговоръ перешелъ на хозяйство.
-- Ну, вотъ и придворный, а молчитъ! посмотримъ и попытаемъ громаду,-- подумалъ Камышлинцевъ. Онъ отпустилъ и старосту и слугу и пораньше легъ спать.
Спокойное и отрадное чувство охватило Камышлинцева, когда онъ, загасивъ свѣчу, улегся и послѣ долгаго бездомничанья и скитанья, послѣ длиннаго пути, почувствовалъ себя наконецъ въ собственной прохладной постелѣ. Картины видѣннаго, дорожныя встрѣчи и сцены припоминались ему, но какъ-то слегка и мимолетно; онѣ производили на него впечатлѣніе пріятныхъ трелей и фіоритуръ, тогда какъ главная тема, которая постоянно чудилась и слышалась подъ ними, было сознаніе, что я дома, у себя, на своей землѣ.
Въ этомъ пріятномъ сознаніи онъ хотѣлъ бы заснуть; но -- отъ крѣпкаго-ли чая, которымъ его угостила ключница, или отъ дороги -- нервы его были возбуждены, ему не спалось: и картины путешествія, и другія, болѣе широкія и тревожныя мысли являлись на умъ. "Ну вотъ -- думалъ онъ -- опять поворотная точка! и что же была моя прошлая жизнь? жизнь русскаго барченка средней руки, не заѣденнаго лѣнью, но зато и незнающаго, къ чему пристроить свою особу!" -- подумалось ему. "Весьма общая и часто встрѣчаемая у насъ жизнь."
Эта мысль мелькнула ему, онъ хотѣлъ прослѣдить ее въ прошломъ, но не могъ. Съ какой-то особенной яркостью и выпуклостью рисовались ему картины прошлаго -- но пестро и отрывочно, и мысли, ими возбуждаемыя, какъ-то странно относились къ предмету, хотя въ нихъ была своего рода логика и послѣдовательность, нѣчто въ родѣ послѣдовательности и логики съухасшедшаго. "Что за чепуха!" думалъ Камышлинцевъ въ перерывы этого кошемара. "А можетъ это чепуха твоей жизни и, можетъ, она въ самомъ дѣлѣ была такая?" думалось ему вслѣдъ затѣмъ, и опять начиналось прежнее. У Камышлинцева, какъ часто бываетъ послѣ дороги, былъ, вѣроятно, маленькій жаръ.
На другой день Камышлинцевъ всталъ и принялся устраиваться. Первые дни по пріѣздѣ прошли незамѣтно. Онъ разбирался, раскладывалъ книги и вещи, осмотрѣлъ хозяйство.