V.
Что видѣлъ и слышалъ Камышлинцевъ у сосѣда -- мы уже знаемъ. Воротился домой Камышлинцевъ и сильно призадумался; мечты о дѣятельности и новой жизни, полной смысла, прямо идущей къ одной цѣли, подламывались съ каждымъ часомъ; идея, которую составилъ онъ себѣ о закипающей повсюду дѣятельности и всеобщемъ пробужденіи, оказывалась самообольщеніемъ. Правда, вверху, въ высшихъ сферахъ администраціи, по слухамъ, кипѣла дѣятельность; правда, тамъ вырабатывалось великое дѣло, которое должно было стать однимъ изъ первыхъ, краеугольныхъ камней дальнѣйшихъ преобразованій, но... все это тамъ вверху: а здѣсь все то же безмолвіе, все та же глубоко ушедшая внутрь жизнь, если есть еще сознательная жизнь въ этомъ полуснѣ, въ этой дремѣ громады, у которой нѣтъ-нѣтъ да и вырвется какой-то звукъ -- не то довольство, не то жалоба, не то стонъ, -- нѣтъ-нѣтъ да и вздрогнетъ какой-нибудь нервъ, проявится какое-нибудь странное движеніе... Да еще и будетъ ли освобожденіе? вонъ что говоритъ Нобелькнебель!... Надо ждать, -- и Камышлинцевъ принялся выдумывать для себя занятія. Онъ былъ знакомъ съ естественными науками; вздумалъ онъ заняться изслѣдованіемъ травъ и насѣкомыхъ своей страны; сталъ гербаризировать, дѣлать опыты и наблюденія. Любилъ онъ охоту съ ружьемъ, которая не только не мѣшала первому дѣлу, а служила еще подспорьемъ. Въ промежуткахъ онъ читалъ журналы и книги -- и день уходилъ: но придуманныя зянятія шли не споро -- они пособляли только коротать время. Оно уходило, но могла-ли удовлетворить молодаго, развитаго человѣка подобная жизнь! да и жизнь ли это? Не поддѣлка-ли это?...
И вотъ часто вечеромъ выходилъ Камышлинцевъ одинъ на широкій балконъ своего дома; солнце садилось, оживала опустѣлая въ рабочій день деревня, возвращались крестьяне съ пашни, рядами какъ артиллерія, сидя бокомъ на невзрачныхъ, усталыхъ рабочихъ лошадяхъ и гремя перевернутыми вверхъ лемехомъ сохами; поднималось облако пыли; прогонялись стада, встрѣчаемыя у околицы бабами и дѣвками, и съ ревомъ и блеяньемъ разбродилась скотина по домамъ. Еще нѣкоторое время виднѣлось движеніе около воротъ и избъ; но солнце совсѣмъ закатывалось, мало по малу все стихало и послѣ тяжелаго труда, вмѣстѣ съ замирающимъ днемъ, тяжелая притомленная жизнь засыпала.
Долго еще догарала долгая лѣтняя заря, медленно мѣнялась прозрачная ночь своимъ свѣтомъ съ темнѣющимъ днемъ; на небѣ всходилъ мѣсяцъ, густой паръ поднимался отъ остывающей земли -- не хотѣлось уйти въ душную комнату съ холодѣющаго, пахучаго и влажнаго воздуха: долго сиживалъ Камышлинцевъ съ дымящейся сигарой среди этого успокоенія, тишины и замиранія, и сильнѣе поднимавшихся тумановъ вставали въ немъ какія-то щемящія сердце стремленія и порывы, шевелились горькія безотрадныя мысли. Тяжело и безвыходно горько переживается сознаніе по мелочамъ теряемыхъ силъ, безплодно погибающей жизни, и много въ нашей грустной родинѣ этой томящейся бездѣйствіемъ молодежи и тяжело отзывается на ея развитіи эта безъ пользы вянущая и пропадающая часть самыхъ осмысленныхъ, самыхъ честныхъ силъ! "Нѣтъ, нельзя такъ жить!-- сказалъ наконецъ себѣ Камышлинцевъ,-- если не дѣло, то хоть развлеченіе" -- и на другой же день отправился къ сосѣдямъ.
VI.
Старый деревянный домъ, въ которомъ жили Мытищевы, былъ построенъ дѣдомъ настоящаго владѣльца съ разными затѣями, изобличавшими притязанія на архитектурное искусство. Объ архитектурномъ искусствѣ дѣдушка Мытищевъ, полагать надобно, имѣлъ такое же понятіе, какъ его лягавая сучка Діанка -- объ Аполлонѣ, подразумѣвая подъ нимъ не Юпитерова сына, а рябаго и мрачнаго лакея, носившаго это имя, дававшаго ей овсянку, а еще чаще пинки. Тѣмъ не менѣе дѣдушка Мытищевъ не затруднился и налѣпилъ къ дому различныхъ колоннадъ, балконовъ и повершилъ все это воздвигнутымъ на крышѣ фонаремъ, предназначеннымъ, кажется, исключительно для голубей, которыхъ въ немъ было цѣлое стадо. Все это вмѣстѣ имѣло оригинальный и невольно возбуждающій улыбку видъ, напоминающій неуклюжаго и почтенныхъ лѣтъ человѣка, котораго заставятъ плясать на свадьбѣ и который въ первый разъ въ жизни пускается степеннѣйшимъ образомъ выдѣлывать ногами какія-то хитрая штуки.
Съ настоящимъ владѣльцемъ дома, Иваномъ Сергѣичемъ Мытищевымъ, Камышлинцевъ не былъ прежде знакомъ, а былъ ему представленъ у Нобелькнебеля. Въ ранней молодости Мытищевъ былъ замѣшанъ въ декабрьской исторіи и тридцать лучшихъ лѣтъ жизни провелъ въ ссылкѣ. Прощенный вмѣстѣ съ другими при возшествіи на престолъ нынѣшняго Государя, онъ возвратился въ свое родовое имѣніе, которое сохранилъ для него его старшій братъ Василій Сергѣевичъ. Проживъ нѣсколько мѣсяцевъ въ своемъ родовомъ домѣ, Иванъ Мытищевъ захотѣлъ на старости лѣтъ "ухитить", какъ онъ выражался, "свое гнѣздо" -- онъ вздумалъ жениться! Ему очень понравилась сосѣдка, Ольга Ѳедоровна Нобелькнебель, и онъ сдѣлалъ ей предложеніе. Мытищевъ годился въ отцы молодой дѣвушкѣ: онъ этого не скрывалъ, не прикидывался влюбленнымъ и держалъ себя съ большимъ умѣньемъ. Съ другой стороны, дѣвицѣ Нобелькнебель было 22 года; воспитана она была въ богатомъ домѣ широко живущаго чиновника, помѣшаннаго на аристократизмѣ. Провинціи вообще страдаютъ недостаткомъ молодежи, а женихами съ именемъ и положеніемъ -- и подавно. Молодая Нобелькнебель, какъ дѣвушка свѣтская и слѣдовательно практичная, подумала, дала свое согласіе и повидимому была счастлива. И мудреннаго нѣтъ: если смотрѣть на бракъ съ такъ-называемой прозаической точки зрѣнія, то Мытищевъ, за исключеніемъ неравенства лѣтъ, представлялъ всѣ условія отличнаго мужа.
Это былъ добрый и еще весьма красивый старикъ; видно было, что съ-молоду онъ былъ замѣчательно хорошъ. Черты блѣднаго лица его были тонки и правильны, большіе темные глаза, впалые и окруженные темной полосой, казались отъ этого выразительнѣе, это были умные глаза, и въ нихъ -- слѣдъ долгихъ страданій -- осталось постоянное выраженіе тихой снисходительной грусти; небольшая борода, почти бѣлая, красиво обложила худощавое лицо; черные волосы съ сильной просѣдью были гладко острижены; характеръ Мытищева былъ ровный, спокойный, въ обращеніи съ сосѣдями-помѣщиками старикъ былъ привѣтливъ, но нѣсколько покровительственно-снисходителенъ; видно было, что онъ выработалъ себѣ извѣстныя убѣжденія и вполнѣ вѣрилъ въ ихъ непогрѣшимость.
Мытищевы, мужъ и жена, сидѣли въ гостиной, онъ читалъ газеты, она что-то шила, когда вошелъ Камышлинцевъ.
-- А! очень радъ, очень радъ васъ видѣть!-- сказалъ Мытищевъ, вставая навстрѣчу и привѣтливо пожимая руку Камышлинцеву.