-- Ничего, все, слава Богу, въ колею входитъ,-- отвѣчалъ Камышлинцевъ.-- Помните Берендѣева, который взятки пересталъ было брать, говорилъ -- "несовременно"? Ныньче при мнѣ Самокатовъ, знаете, съ своей безцеремонностью, его спрашиваетъ: "что -- говоритъ -- Берендѣй, разрѣшилъ?" и рукой показалъ этакъ; тотъ на него такъ и налетѣлъ.-- "Да-съ, говоритъ, беру! беру, сударь! кричитъ во все горло; -- это подлецы нигилисты выдумали не брать; а я, говоритъ, беру. Меня теперь въ неблагонамѣренности никто не заподозритъ!.." И кажется, ужасно ему досадно, что года три даромъ потерялъ.
Иванъ Иванычъ разсмѣялся, но нехотя.
-- Кстати о нигилистахъ!-- Ну, а что этотъ, помните... какъ его? Благомысловъ что ли, что у васъ былъ. Что съ нимъ за исторія была?
-- Просьбы онъ крестьянамъ писалъ, ходатаемъ былъ у нихъ и заподозрѣнъ въ возбужденіи недовольства. Увезли его въ Петербургъ, а далѣе не знаю, что съ нимъ.
-- Мытищевъ какъ поживаетъ, Иванъ Сергѣевичъ, съ Ольгой Ѳедоровной?-- продолжалъ распрашивать мой спутникъ.
-- Онъ въ деревнѣ живетъ, а она въ Петербургъ ѣздила, а теперь, кажется, за границей.
-- Гм! Такъ они не вмѣстѣ? А графъ Гогенфельдъ?-- лукаво улыбаясь, спросилъ Иванъ Иванычъ.
-- Его тоже давно нѣтъ у насъ, а гдѣ онъ, не умѣю вамъ сказать, -- отвѣчалъ спокойно Камышлинцевъ.
У жены его по губамъ пробѣжала улыбка, и она отвернулась и стала смотрѣть въ окно.
Иванъ Иванычъ еще распрашивалъ неумолчно про другихъ знакомыхъ. Мы остановились въ Кастелѣ, у извѣстнаго майнцскаго tête de pont, и засмотрѣлись на Рейнъ, на плашкоутный мостъ въ полверсты, который тянулся по немъ къ Майнцу. Когда мы отъѣхали, разговоръ опять возобновился; но какъ знакомые Ивана Иваныча, кажется, всѣ были перебраны, то онъ перешелъ на общіе вопросы.