-- Дружбу-то оставьте! чѣмъ она тутъ виновата,-- сказала Мытищева, не отнимая глазъ отъ работы и съ какимъ-то несвойственнымъ ей тихимъ и кроткимъ выраженіемъ.
-- Виновата она,-- сердито продолжалъ Камышлинцевъ,-- потому что она всегда лжетъ, потому что подъ ней только прячутся другія побужденія: эгоизмъ, корысть, любовь! Неужели вы не замѣчаете, что я люблю васъ, что я не могу оторваться отъ васъ, день провести, васъ не видавши? А между тѣмъ, все это сваливается на дружбу и идетъ за нее.
Онъ примолкъ и взглянулъ на Мытищеву: она, опустивъ глаза, работала съ нервической поспѣшностью, но ея нѣжное и прозрачное личико было все взволновано смущеніемъ.
-- И вы,-- продолжалъ Камышлинцевъ,-- вы со мной добры и любезны, я вижу ваше расположеніе -- да глубоко ли оно? до которыхъ поръ оно дошло? Вы мнѣ не скажете?-- тихо и нѣжно-просяще добавилъ онъ.
У Мытищевой задрожали руки и иголка дѣлала невѣрные стежки.
-- Вы видите, что я очень дорожу нашими настоящими отношеніями, -- отвѣчала Мытищева, -- и потому не хочу мѣнять ихъ. Къ чему опредѣлять ихъ и разбирать? Надо довольствоваться тѣмъ, что есть и что возможно.-- Она проговорила это какъ-то сухо, какъ заученный урокъ, точно одни уста ея говорили, а что внутри творилось, того не выдавалось.
-- Развѣ не все отъ насъ зависитъ? не все возможно?-- спросилъ Камышлинцевъ, самъ весь смущенный, и, протянувъ руку, положилъ ее передъ Мытищевой.
Мытищева нагнулась низко къ работѣ и покачала отрицательно головою.
Нѣсколько мгновеній Камышлинцевъ не отнималъ руки, смущенно глядя на Мытищеву: она какъ будто не замѣчала его просьбы. Онъ чувствовалъ свое положеніе неловкимъ.
-- Такъ нѣтъ?-- спросилъ Камышлинцевъ, и въ голосѣ его была слышна суровость.