Черезъ полчаса послѣ обѣда, братья по обыкновенію ушли, молодые люди остались другъ съ другомъ. Послѣ перваго, описаннаго нами и такъ не-кстати прерваннаго попадьей разговора, принявшаго подъ-конецъ весьма нѣжный оттѣнокъ, ихъ отношенія въ минуты глазъ-наглазныхъ бесѣдъ, бесѣдъ, впрочемъ, не часто удававшихся,-- оставались нѣжно дружественны. Камышлинцевъ совѣстился вызывать болѣе теплое чувство, пока оно не было оправдываемо своимъ, подобнымъ же. Вообще онъ былъ настолько добросовѣстенъ, что ловеласовскихъ замашекъ и искусства для искусства въ дѣлѣ любви себѣ не позволялъ. Нечего и говорить, что при такомъ положеніи стороны нападающей, нельзя было ожидать вызова со стороны женщины, и въ добавокъ женщины, слишкомъ хорошо владѣющей собою, слишкомъ благовоспитанной, чтобы рѣзво выйти изъ колеи. Очень можетъ быть, что Мытищева ничего и не чувствовала въ Камышлинцеву; по крайней мѣрѣ при всемъ желаніи, столь свойственномъ каждому, не утратившему надеждъ человѣку, Камышлинцевъ не могъ ничего подмѣтить съ ея стороны, что можно бы было растолковать въ пользу зарождающагося чувства. Но время шло, люди жили, и ихъ чувства жили и развивались, а извѣстно, какое направленіе принимаютъ они, когда молодые мужчина и, женщина, ничѣмъ особенно не занятые, часто видятся да еще иногда а наединѣ! И вотъ Камышлицевъ сталъ замѣчать, что Ольга Мытищева какъ-то безпокоитъ его: не видитъ онъ ее -- ему хочется ее видѣть; увидитъ -- и становится недоволенъ и ею, и собой: все ему чего-то не достаетъ въ ихъ взаимныхъ отношеніяхъ, все ему чего-то мало, чего-то хочется! Камышлинцеву было 28 лѣтъ и онъ не былъ настолько наивенъ, чтобы не догадываться о причинахъ недовольства: онъ замѣчалъ, что начинаетъ любить Мытищеву, что дружественныхъ бесѣдъ ему мало, что тепленькое мѣстечко у чужаго очага недостаточно грѣетъ его! Нѣкоторое время онъ боролся съ этимъ чувствомъ, пробовалъ-было рѣже ѣздить въ Мытищевымъ, но тѣ сердились на него и сами вызывали изъ затворничества. "Сказать что-ли имъ прямо, отчего рѣже бываю у нихъ!" подумывалъ онъ. "Да что же я съ собою-то буду дѣлать? зачѣмъ, можетъ, лишу полноты жизни и самую Ольгу? Буду терпѣть, пока могу, а тамъ пусть защищаются!" -- рѣшилъ онъ, и сталъ ѣздить, по прежнему тревожиться, скрывать, неудовлетворяться и любить болѣе и болѣе, пока не потерялъ терпѣнья и не рѣшилъ: "нѣтъ, надо этому положить конецъ!"
Мытищева и Камышлинцевъ обыкновенно сидѣли послѣ обѣда въ кабинетѣ хозяйки. Это была небольшая комната съ однимъ окномъ на востокъ, прохладная и тѣнистая лѣтомъ. Они усѣлись у стѣны, обставленной золенью: она на кушеткѣ, онъ возлѣ на креслѣ. Мытищева взяла работу; на столѣ лежалъ небольшой томикъ "Nouvelles genevoises" Тенфера.
-- Ахъ, большое спасибо вамъ за книгу,-- сказала Мытищева: -- она мнѣ очень нравится. Я ее не кончила еще: не дочитаете ли вы??
-- Нѣтъ не хочется!-- отвѣчалъ Камышлинцевъ.-- Приторны мнѣ эти книги стали.
-- Вы что-то сегодня, кажется, "не въ расположеніи -- духѣ", какъ говоритъ наша попадья?-- спросила Мытищева, пытливо вскинувъ глаза на Камышлинцева,-- да и вообще стали ныньче неровны и раздражительны.
-- Правда!-- сказалъ онъ, потупясь, -- и есть на это причины. Онъ взялъ конецъ ленточки, которой обшивала что-то Мытищева, и началъ крутить ее.
Они замолчали. Мытищева, по совершенно женскому, тонкому чувству мѣры, какъ-бы угадывала, что въ этомъ именно случаѣ вызывать ей Камышлинцева на откровенность не слѣдуетъ; но подаваясь другому чувству, которое уже шевелилось въ ея крови, она не прерывала и молчанія. Камышлинцевъ, потупясь, молчалъ. Лицо его было пасмурно и сурово; говорить онъ не рѣшался, его что-то мучило и сердило; онъ не могъ съ чѣмъ-то сладить и въ тоже время боялся, что прервется молчаніе, что зайдетъ совсѣмъ не тотъ разговоръ, котораго хотѣлось бы ему.
-- Несносная и жалкая вещь -- слово!-- сердито сказалъ онъ наконецъ, не поднимая глазъ.-- Отчего въ извѣстныхъ случаяхъ нѣтъ какого-нибудь условнаго знака, по которому бы можно было догадываться (онъ замялся нѣсколько)... о томъ, что дѣлается въ душѣ другаго? Надо все выговорить, спросить опредѣленнымъ словомъ, которое трудно высказывается, а высказанное кладетъ грань, за которую назадъ не перейдешь.
Онъ пріостановился; Мытищева тоже молчала. Ея вѣчно живой, игривый строй ума оставилъ ее, онъ какъ будто смирялся и затихалъ передъ приближеніемъ чего-то другаго, глубокаго и не шутливаго: такъ затихаютъ ласточки, овсянки и всѣ маленькія, веселыя и щебечущія птички, когда тучи начнутъ сурово надвигаться на небѣ.
-- И потомъ, эти дружескія отношенія, -- продолжалъ Камышлинцевъ, -- Богъ вѣсть, что подъ ними таится, и рискуешь быть дважды дуракомъ, истолковавъ въ свою пользу то, чего не было, или -- что еще хуже -- не понявъ того, что есть!