VIII.
Съ мѣсяцъ спустя послѣ описаннаго разговора, Камышлинцевъ, по обыкновенію, обѣдалъ у Мытищевыхъ; говоримъ, по обыкновенію, потому что его посѣщенія были такъ часты, взаимныя отношенія такъ, казалось, искренно-дружественны, что если случалось ему день-два не бывать, къ нему ѣдетъ который-нибудь изъ Мытищевыхъ справляться о здоровьи и увозитъ въ себѣ. Камышлинцевъ, какъ говорится, пришелся по семьѣ Мытищевыхъ и семья пришлась по немъ. Семья эта была счастливая. Несмотря на разность лѣтъ, Ольга Мытишева любила мужа той тихой и вмѣстѣ нѣжной привязанностью, какая устанавливается въ счастливыхъ бракахъ послѣ перваго пыла любви, или -- когда этого пыла не было вовсе -- по мѣрѣ оцѣнки взаимныхъ качествъ и увеличивающагося въ той же степени уваженія и сочувствія. Съ другой стороны, мужъ обожалъ жену. Тѣ, кто полагаютъ, что старость, молодая старость или даже старая старость, когда она не занята вся неудачами, неспособна любить, дѣлаютъ весьма грубую ошибку. Любовь есть не только одно изъ самыхъ великихъ, но и самыхъ живучихъ чувствъ. Она пронизываетъ все животное царство, и есть первый двигатель и источникъ жизни. Она переживаетъ въ человѣкѣ и его молодость и силы. Старческая любовь можетъ быть не менѣе сильна и глубока, чѣмъ всякая иная: опытъ, даже опасеніе и боязнь спѣшнаго -- и тѣ не всегда мѣшаютъ ея выказываться! Спросите женщину, на какія пожертвованія, на какое безуміе способенъ остающійся съ ней на единѣ старикъ -- и вы убѣдитесь, что, по мѣрѣ утраты правъ на это великое и сладчайшее чувство, человѣкъ, кажется, болѣе и болѣе дорожитъ его послѣднимъ проблескомъ, послѣдними крупицами самой роскошной трапезы, и надо имѣть болѣе чѣмъ когда-либо самообладанія, силы воли и глубоко трезваго взгляда, чтобы, сознавъ пору увяданія, съ грустью, но твердо сказать себѣ: "эту прелестнѣйшую сторону жизни я отжилъ навсегда! "
Свѣжая и только начинающаяся старость Мытищева еще не торопила его отказываться отъ любви; онъ былъ достаточно хорошо воспитанъ, чтобы не выказать сколько-нибудь черезчуръ сладкой нѣжности къ женѣ при постороннихъ,-- можетъ быть, былъ настолько благоразуменъ и силенъ, чтобы и наединѣ съ нею держать чувства въ соотвѣтственныхъ своему положенію границахъ; но несмотря на это, его нѣжность и любовь невольно просвѣчивали въ каждомъ взглядѣ на жену, давали особенную теплоту и мягкость обращенію его съ ней. Отъ этихъ взаимныхъ отношеній, въ ихъ семьѣ постоянно чувствовалось какое-то стройное, теплое и невозмутимо мирное теченіе жизни. Даже старикъ Василій Сергѣевичъ Мытищевъ, съ его желчью, цинизмомъ и насмѣшкой, былъ не лишній: онъ придавалъ тѣнь и соль слишкомъ ровной картинѣ.
Не менѣе къ дому пришелся и Камышлинцевъ: ему пріятно было пригрѣться у этого мирнаго домашняго очага, такъ счастливо составленнаго, и гдѣ, вдобавокъ, подъ тихой поверхностью чувствовалось еще теченіе живой и молодой жизни. Самъ онъ вносилъ въ нее свою долю свѣжести, новыхъ взглядовъ и стремленій, и оживлялъ однообразіе сельской жизни. Ему всегда были рады и онъ мало по малу сталъ свой въ семьѣ.
Итакъ, Камышлинцевъ, по обыкновенію, пріѣхалъ къ обѣду. Дружески поздоровался онъ со всѣми, сообщилъ нѣсколько новостей, полученныхъ съ почтой, заспорилъ о какой-то статьѣ съ старшимъ Мытищевымъ, но за обѣдомъ пользовался всякимъ случаемъ, чтобы задѣть хозяйку и посмѣяться надъ ней. Ольга Ѳедоровна была красивой наружности, имѣла весьма острый и живой умъ, не затрудняющійся отвѣтомъ, и не оставалась въ долгу у Камышлинцева. Эти перестрѣлки, мягкія и игривыя, вошли какъ будто въ программу знакомства, такъ что въ спорахъ Камышлинцевъ становился почти всегда на сторонѣ противной Мытищевой, хотя большей частью выходило какъ-то, что самыя возраженія его помогали ей, давая другой оборотъ спору или кончая его какой-нибудь шуткой.
Но съ нѣкоторыхъ поръ онъ въ своихъ спорахъ и разговорахъ съ Ольгой Мытищевой, становился неровенъ: то раздражительнѣе и ядовитѣе, то мягче обыкновеннаго. Онъ какъ то невольно, съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе, терялъ съ ней тотъ ровный дружественно-мягкій и спокойный тонъ, на которомъ стоятъ обыкновенно прочныя добрыя отношенія.
Въ этотъ разъ Камышлинцевъ былъ злѣе и желчнѣе обыкновеннаго; онъ какъ будто сердился за что-то на Мытищеву и мстилъ ей. Нападки его были до такой степени замѣтны, что мужъ Ольги Ѳедоровны, увидавъ, какъ послѣ одной замѣтки Камышлинцева пріятное личико его жены зарумянилось болѣе обыкновеннаго, сказалъ шутя:
-- Смотрите, вы не поссорьтесь!
-- Его сегодня какая-то муха укусила, -- отвѣчала жена.
-- Ну помирятся еще!-- проворчалъ, не поднимая глазъ отъ жаренаго рябчика, старикъ Мытищевъ. Но Камышлинцевъ, улыбнувшись въ отвѣтъ, почему-то готовъ былъ покраснѣть.