-- Смотрите, старый, я Агафьѣ пожалуюсь!
Агафья была шестидесяти-лѣтняя ключница, которая завѣдывала его хозяйствомъ.
-- Агафьѣ! а на тебя кому жаловаться?-- спросилъ старикъ, насмѣшливо поглядывая на нее изъ подъ густыхъ бровей своими еще быстрыми, но старческими съ красноватыми жилками глазами.
Вмѣсто отвѣта, Мытищева жестомъ Рашели подняла указательный палецъ къ небу.
-- Ну, это слишкомъ высоко!-- проворчалъ старикъ.
IX.
Камышлинцевъ по прежнему бывалъ у Мытищевыхъ и, казалось, ихъ отношенія нисколько не измѣнились, но опытный глазъ замѣтилъ бы нѣкоторые знаменательные оттѣнки и мелочи въ отношеніяхъ между Ольгой и Камышлинцевымъ. Мужчины оставались неизмѣнными: также степененъ, добродушенъ и привѣтливъ былъ мужъ Ольги; также ворчливо-желченъ и насмѣшливъ былъ старикъ, -- только больше жаловался на ревматизмъ и подагру и, вслѣдствіе того, злобнѣе относился ко всему за исключеніемъ впрочемъ нашихъ молодыхъ людей. Ольга разцвѣла и стала еще прелестнѣе, но была игрива и весела по прежнему, только больше огня, доброты и ласки было у нея во всѣмъ и больше заботливой нѣжности къ мужу. Камышлинцевь сталъ какъ-то самостоятельнѣе, самодовольнѣе. На сколько бы человѣкъ ни былъ развитъ, какъ бы ясно и вѣрно не умѣлъ онъ разбирать и опредѣлять свои чувства и отношенія, скрывать недостатки и смѣшныя стороны того или другаго положенія, но во всемъ есть общіе законы и силы, отъ которыхъ трудно отклониться. Такъ входя въ домъ Мытищевыхъ, Камышлинцевъ чувствовалъ какую-то гордость и самодовольство; хотя онъ всегда хорошо одѣвался, но тутъ какъ-то тщательнѣе сталъ заниматься мелочами наряда; въ обществѣ женщинъ былъ любезенъ, но съ нѣкоторымъ оттѣнкомъ лѣни, сытости. Видно, обстановка могущественно дѣйствуетъ на человѣка и всякій, ничѣмъ серьезнымъ не занятый, человѣкъ, отдаваясь любви, невольно воспринимаетъ общеловеласовскіе черты и пріемы. Но порой иной человѣкъ пробуждался въ Камышлинцевѣ: ему было совѣстно передъ Мытищевымъ -- мужемъ. Какъ онъ ни убѣждалъ себя въ правѣ женщинъ на свободу выбора въ любви, какъ ни вѣрилъ въ ненреоборимую и все оправдывающую силу чувства, но сознавалъ онъ что-то неладное въ своемъ положеніи: тайна, которая если не составляетъ половину прелести, то придаетъ особенную остроту и соль любѣи, тяготила его; ему казалось иногда, что онъ словно что-то укралъ у довѣрявшаго ему и любившаго его человѣка.
Отношенія Камышлинцева къ Ольгѣ были неровныя, несмотря на то, что онъ любилъ ее съ каждымъ днемъ все больше и больше. Это прелестное и чисто женственное -- какъ оно выработалось въ нашей тепличной жизни-созданіе находило при всякомъ свиданіи средства разнообразить отношенія, придать имъ новый оттѣнокъ, открыть новую сторону любви,-- а между тѣмъ она была скупа на ласку, заставляла завоевывать каждый новый знавъ ея: умѣла во время ускользнуть, какъ угорь, и, оставляя многое еще желать впереди, этимъ самымъ раздражала и, можетъ быть, усиливала чувство Камышлинцева. Онъ сердился иногда, ссорился съ ней, но не могъ не сознаться, что эта женщина очаровывала, втягивала и до такой степени поглощала всего его, чмо ему было некогда и не хотѣлось ни о чемъ думать. Когда онъ ей выговаривалъ и ропталъ, что она мало платитъ ему за его чувства, она, припоминая разговоръ первой встрѣчи, лукаво говорила:
-- Да вѣдь я маленькая женщина, и любовь твоя ко мнѣ можетъ быть только маленькая?-- и заставляла Камышлинцева десятки разъ каяться въ своей откровенности.
Бывалъ Камышлинцевъ иногда и у своего пріятеля Еремѣева, но споровъ о "матерьяхъ важныхъ" у нихъ стало какъ-то меньше, а разговоръ часто вертѣлся насчетъ женщинъ,-- хотя Еремѣевъ былъ далеко не спеціалистъ по этой части и сужденія его о нихъ почерпались большей частью изъ практики въ низменныхъ и болѣе близкихъ къ природѣ слояхъ общества.