-- Такъ для этого все сказать мужу?-- спросила она и такими недоумѣвающими глазами взглянула на Камышлинцева, какъ будто у ней зародилось сомнѣніе, не сошелъ ли онъ съ ума. Она не могла думать, чтобы Камышлинцевъ могъ говорить серьезно. Весь строй ея понятій, все, что ей случалось слышать и видѣть -- все возстало противъ безумія подобной мысли. Увлечься, измѣнить мужу, обманывать его -- да, это возможно: это грустно, но бываетъ необходимо. Мы видимъ сотни примѣровъ, свѣтъ это знаетъ и терпитъ, но, обманувъ, сказать объ этомъ самой, сказать именно тому, отъ кого это всего болѣе скрывается, и выслушать этотъ совѣтъ отъ любовника... да это безуміе!
-- Другъ мой!-- сказалъ Камышлинцевъ,-- пойми, что наше положеніе ложно, и ложно не потому, что мы любимъ другъ друга: чувствами не всегда можно владѣть,-- а потому, что должны ежедневно скрытничать, унижаться до лжи и обмана, и еще передъ человѣкомъ, которому не можемъ отказать въ уваженіи. Ты сама говорила, что это тяготитъ тебя.
-- Значитъ, ты хочешь разрыва?-- сказала Мытищева вспыхнувъ.-- Или ты хочешь огласки?
-- Совсѣмъ нѣтъ,-- попробовалъ-было возразить Камышлинцевъ.
-- Такъ какими же глазами я взгляну на мужа?-- спросила, недоумѣвая, Мытищева.-- И развѣ послѣ признанія возможно намъ оставаться такъ, какъ теперь?... Нѣтъ! Ты меня не любишь!-- рѣшила она.-- Я пожертвовала ему всѣмъ, я обманула мужа, а онъ мнѣ предлагаетъ признаніе! Развѣ это не разрывъ! Развѣ это любовь!
И Ольга, закрывъ лицо руками, зарыдала.
Камышлинцевъ увидѣлъ, что сдѣлалъ глупость; онъ высказалъ свою мысль женщинѣ, которая, по своему воспитанію и понятіямъ, никакъ не могла усвоить ее. Ему стало жаль Ольги: виновата ли она, что все ея настоящее и прошлое развило въ ней совсѣмъ другой взглядъ,-- что она могла остановиться или лъгко обойти камни, которые жизнь кладетъ намъ поперегъ дороги, но смѣло перейти черезъ нихъ или сбросить ихъ съ пути и очистить его было ей не подъ силу? Камышлинцевъ сталъ успокоивать Ольгу, увѣрялъ ее, что это было только пустое предположеніе; но когда женщина расплачется, она какъ будто плачетъ для собственнаго удовольствія, плачетъ для плаканія, и доводы, которыми ее успокоиваютъ, заставляютъ ее только еще болѣе плакать. Предложеніе Камышлинцева и испугъ который ему предшествовалъ, все это сильно потрясло нѣжные нервы Ольги. Она разрыдалась и съ ней сдѣлалась истерика. Камышлинцевъ перепугался не на шутку. Позвать людей онъ боялся, онъ самъ сходилъ за водой и насилу-насилу успокоилъ Ольгу. Онъ просилъ у нея прощенія. Она кротко сказала ему, что не сердится, но что хочетъ отдохнуть и боится, чтобы мужъ не увидѣлъ ее столь разстроенной. Камышлинцевъ еще разъ попросилъ ее выбросить этотъ разговоръ изъ головы, не сердиться на него, и нѣжно простясь съ нею, уѣхалъ.
Уѣхалъ онъ самъ разстроенный и недовольный собою. Это была первая размолвка его съ Ольгой. И потомъ онъ чувствовалъ что-то нехорошее: ему было совѣстно и Мытищева и себя; онъ сознавалъ, что ложныя положенія, какими бы розами ни были прикрыты, всегда ложны и скверны. На Ольгу онъ не сердился. Онъ зналъ ее, зналъ, что она свѣтское, слабое, но милое и прелестное существо; ему было жаль ее, но обвинять ее онъ не могъ: нельзя требовать отъ женщины, выросшей какъ Ольга, болѣе того, что она можетъ дать. Да притомъ онъ дѣйствительно любилъ ее.
XIII.
Февраль былъ въ. исходѣ. Однажды, въ сумерки, къ Камышлинцеву явился мелкій полицейскій чиновникъ и, оглянувшись, не подслушиваетъ ли его кто, таинственно передалъ ему приглашеніе губернатора немедленно пожаловать къ нему. Несмотря на то, что наши полицейскіе чиновники испоконъ вѣка усвоили себѣ таинственно-пугающій видъ, такъ что при одномъ ихъ появленіи въ квартиру ожидаешь услышать что-нибудь весьма непріятное,-- чиновникъ на сей разъ былъ еще таинственнѣе -- точно онъ обладалъ государственной тайной. Но вмѣстѣ съ тѣмъ видно было, что ему смерть хотѣлось что-то такое разсказать,