-- Да что! мы и не знаемъ хорошенько: разно говорятъ!-- отвѣчали они.
Ясно было, что недоумѣніе крестьянъ происходило отъ непониманія. Камышлинцевъ какъ ни старался сдерживать себя, но былъ въ возбужденномъ и радостномъ состояніи: ему страшно хотѣлось разъяснить всю благодѣтельность и громадность настоящаго событія; онъ едва удержался, чтобы при этомъ, изъ ряда выходящемъ, случаѣ не поддаться свойственной добрымъ помѣщикамъ и начальникамъ слабости поблагодушествовать, т. е. разсказать этимъ добрымъ невѣждамъ, какъ нѣкоторыя вещи хорошо идутъ на свѣтѣ и какъ все совершенствуется; но одинъ растрепанный и плюгавый мужичишка въ рваномъ кафтанѣ перевернулъ всѣ его стремленія.
-- Теперича, говорятъ, все по старому на два года!-- сказалъ онъ горячо: -- да въ эти два-то года онъ у меня кровь выпьетъ!
Камышлинцевъ былъ нѣсколько озадаченъ.
-- Не бойся! сдѣлать этого нельзя будетъ: теперь этого не позволятъ,-- успокоительно замѣтилъ онъ.
-- Да кто не позволитъ? ты что ли?-- запальчиво сказалъ мужикъ и шапка на немъ съѣхала какъ-то назадъ, а изъ-подъ нея прямыми клочьями высунулись и заторчали, казалось отъ роду не чесанные, волосы.
-- Много васъ этакихъ!.. Держи шире карманъ-то!-- добавилъ онъ и повернулся къ своимъ дровнямъ.
-- Ну! ну! полно! чего врешь!-- заговорили другіе мужики, и потомъ, обратясь къ Камышлинцеву, прибавили:
-- Это онъ такъ!.. онъ всегда такой зряшный! Языкъ-то вѣдь безъ костей!-- заговорили они въ нѣсколько голосовъ, окруживъ Камышлинцева и видимо стараясь его задобрить.
Пока они говорили, мужикъ сѣлъ на свои дровни, задергалъ заморенную и лохматую кляченку и, влѣпивъ ей концами возжей нѣсколько ударовъ, поскакалъ, ныряя по ухабамъ площади.