-- А вамъ, ваше благородье, сѣнца-то потребно будетъ?-- спросили крестьяне.
-- Да, нужно. А видно у него баринъ-то не изъ ласковыхъ,-- замѣтилъ Камышлинцевъ.
-- Какой у него баринъ!.. и бариномъ-то назвать нельзя, -- говорили крестьяне, какъ бы успокоивая его благородіе.-- Въ одной избѣ съ ними живетъ и ѣстъ у нихъ.
У Камышлинцева пропала охота благодушествовать, онъ велѣлъ свезти къ себѣ воза два сѣна, зашелъ домой, переодѣлся и поѣхалъ посмотрѣть на знакомыхъ.
Знакомые всѣ, сочувствующіе и не сочувствующіе дѣлу, были какъ будто ошеломлены и чего-то ждали, хотя ничего не было. Сужденія, особенно между мужчинами, были сдержанныя, но слабый и прекрасный полъ, съ котораго, какъ извѣстно, "взять нечего", оказался откровеннѣе и выражалъ свое сочувствіе угнетеннымъ (угнетенными въ его глазахъ были помѣщики) гораздо явственнѣе. Одна изъ нихъ, жена небогатаго помѣщика, съ проборомъ на боку и въ какомъ-то залихватски сидящемъ на головѣ чепцѣ, по прозванью m-me Пентюхина, разъѣзжала по всѣмъ знакомымъ и задыхаясь разсказывала: "имажняэву, Палашка не пе па ме салюэ!"
И дамы, встрѣчая знакомыхъ, таинственно говорили: "слышали вы, что съ Маргаритой Васильевной? Палашка не пе па ли салюэ!"
Камышлинцевъ и еще два-три молодые человѣка обѣдали у Мытищевыхъ. Въ концѣ обѣда подали шампанское и Мытищевъ, высокій, съ серебристой сѣдиной, всталъ и дрожащимъ отъ волненія голосомъ провозгласилъ тостъ за виновника дарованной реформы и ея счастливое выполненіе,-- на глазахъ у него навертывались слезы, все его правильное и благородное лицо дышало воодушевленіемъ. Камышлинцевъ и всѣ остальные восторженно приняли тостъ и съ дружнымъ ура сдвинули бокалы. Хозяинъ обратился въ Камышлинцеву:
-- Дмитрій Петровичъ! Будемъ содѣйствовать великому дѣлу! Будемъ защищать слабаго, дружно и нераздѣльно! Вы молоды, вы сильнѣе и энергичнѣе меня, но я отъ васъ не отстану.-- Онъ ему протянулъ руку и крѣпко пожалъ ее. Камышлинцевъ отвѣчалъ ему тѣмъ же искреннимъ пожатіемъ, но весь вспыхнулъ и смутился. Мктищевъ приписалъ это тому одушевленію и настроенію, въ которомъ самъ находился. Послѣ обѣда Камышлинцевъ, противъ обыкновенія, не остался и тотчасъ уѣхалъ.
Наступили сумерки, экипажи сновали по улицамъ, народъ бродилъ, но толковалъ, тихо и сдержанно. Извѣстно, что въ этотъ день выпито было въ кабакахъ вина вдвое менѣе обыкновеннаго. Видно ужь Руси на роду написано, чтобы самыя великія событія входили въ ея жизнь безъ шума и фразы, какъ-то за-просто.