Нобелькнебель и Камышлинцевъ разсмѣялись и не сочли нужнымъ возражать, чѣмъ еще болѣе убѣдили всѣхъ въ справедливости заключенія.
-- Да вотъ, вы говорите, свобода печати! у насъ, напримѣръ! цензура есть, а пишутъ -- замѣтилъ одинъ господинъ -- такія вещи, что ну-ну-ну! А еще цензора! Чего они смотрятъ? Недавно одного становаго такъ отдѣлали, что просто я вамъ скажу въ республикѣ этакъ не отдѣлаютъ!
-- Да чего ужъ тутъ до смысла, -- замѣтилъ другой, -- хоть бы грамматикой господа цензора занялись! недавно мнѣ попалась у меня въ прихожей книженка, -- мальчишка у меня эдакой есть литераторъ, все книжки читаетъ, -- прибавилъ онъ иронически, -- заглянулъ я въ нее, чортъ знаетъ, что за безграмотность! А разсмотрѣна цензоромъ! Нѣтъ, воль ты цензоръ, такъ исправь, какъ слѣдуетъ: -- вѣдь они, говорятъ, предсѣдательсвое жалованье получаютъ. А то экая штука подписать: "печатать дозволяется, представить столько-то экземпляровъ" -- это и я могу подписать!
-- А ну ее Англію и печать, -- сказалъ одинъ молчавшій доселѣ смышленаго вида господинъ, -- разскажите-за лучше господа, что министры? не слышно ли какихъ перемѣнъ?
-- Ну это не по моей части, я съ министрами не знакомъ, -- сказалъ Камышлинцевъ.
-- Ничего особеннаго, -- отвѣчалъ Нобелькнебель. Государь изволилъ выѣхать за границу.
-- Да, это есть въ вѣдомостяхъ замѣтилъ политикъ: изволилъ выѣхать по Варшавскому тракту.
-- Ну, а какъ это дѣло?-- таинственно рѣшился спросить смышленый господинъ. Онъ осмотрѣлся и, удостовѣрившись, что никто изъ прислуги не слышитъ, прибавилъ: -- насчетъ освобожденія?
-- О какомъ освобожденіи вы изволите говорить?-- отмѣнно вѣжливо, но нѣсколько строго спросилъ Нобелькнебель.
У бѣднаго помѣщика мурашки пробѣжали по спинѣ.