сопственныи Руки."
"Просьба какая-нибудь!-- подумалъ Мытищевъ... Онъ распечаталъ конвертъ и очень удивился, когда вмѣсто грубой бумаги вынулъ оттуда тонкій, весь исписанный почтовый листъ. Онъ разверулъ письмо, поднесъ къ свѣчѣ, увидалъ чей-то знакомый почеркъ, хотя сразу не узналъ его, и сталъ читать.
Сначала какое-то недоумѣніе выразилось на лицѣ Мытищева: онъ какъ будто не понималъ, что такое, кто и къ кому пишетъ -- перевернулъ, поискалъ подписи, опять сталъ читать, -- и вдругъ лицо его стало блѣднѣть и блѣднѣть, кровь болѣе и болѣе приливала къ сердцу, руки дрожали, но онъ читалъ до конца, и когда кончилъ, силы измѣнили ему, руки опустились, онъ упалъ на спинку кресла: ему сдѣлалось дурно. Письмо, которое выпало у него изъ рукъ, было извѣстное намъ письмо Камышлинцева къ Ольгѣ и отвѣтъ ея, написанный на томъ же листѣ.
IX.
Нѣсколько минутъ Мытищевъ оставался неподвиженъ; въ головѣ у него звенѣло и все было что-то темно и безпорядочно, сердце едва билось, но кровь начала отливать отъ него и онъ вздохнулъ свободнѣе. Прійдя въ себя, онъ сталъ припоминать, что съ нимъ случилось, добрался до письма и поднялъ его. Давъ себѣ нѣсколько минутъ оправиться, онъ снова принялся за чтеніе, перечиталъ письмо съ болѣзненной внимательностью; снова, но не такъ уже сильно замерло у него сердце, и когда онъ дочиталъ письмо, первая мысль его была:
-- Ну, теперь все кончено!
Да! для него было дѣйствительно все кончено; какъ будто какая-то нѣжная, дорогая струна, которая уже была надорвана при первомъ чтеніи, порвалась совсѣмъ. Дѣйствительно, въ немъ оборвалась самая живучая и самая сладостно звучащая струна въ жизни -- любовь, право и надежда на любовь!
Мытищевъ слишкомъ рано былъ оторванъ отъ свѣта и не видѣлъ въ немъ никакой глубокой привязанности. Года ссылки прошли для него безъ этого отраднаго чувства: кого изъ тамошнихъ женщинъ могъ онъ любить?-- Правда, были тамъ двѣ-три оставившія все и поселившіяся съ мужьями или любимыми въ ихъ холодныхъ и тѣсныхъ конурахъ, но любить тѣхъ женщинъ иначе какъ сестеръ или матерей было бы святотатствомъ: ихъ и не любили, а боготворили. И вотъ, выпущенный на свободу, Мытищевъ подъ старость лѣтъ рискнулъ и боязливо отдался сладкому и такъ долго сдерживаемому чувству. Сознавалъ онъ, что мало уже имѣетъ правъ на него, но нѣсколько лѣтъ мирной и укрѣпляющейся привязанности жены успокоивали его; и съ каждымъ днемъ все сильнѣе и сильнѣе отдавался онъ сладкой потребности, и вдругъ эта струна лопнула! И онъ зналъ, что ужь новую не натянуть ему,-- поздно! Это была первая я, конечно, послѣдняя.
Отъ этого-то, прежде нежели онъ сколько-нибудь опредѣлилъ себѣ свое положеніе, прежде нежели прояснился хаосъ, который стоялъ въ его головѣ, какъ-то инстинктивно, животно сказалась въ немъ эта потеря, какъбудто она дѣйствительно составляла какой-то нервъ въ немъ, который онъ почувствовалъ оборвавшимся.
Мытищевъ сталъ ходить по кабинету и несвязно, зря приходило ему на умъ то то, то другое.